18
Василиса Петровна еще в первый день сказала Степану:
- Ты, Степан, не говори старику, что удрал с фронта, а то он у нас сердитый и порядок любит.
- Да я и не скажу, боже сохрани. Потом, разве, когда привыкнем.
Василиса Петровна внимательно пригляделась к Степану, да так и не разобрала, кто к чему будет привыкать.
А только она напрасно беспокоилась о Семене Максимовиче. В первый же вечер, как только увидел он Степана и пожал его широкую руку, так и сказал:
- А, еще один воин? Удрал, такой-сякой?
- Нехорошо говоришь, хозяин, не по-военному. Не удрал, а отступил в беспорядке. А еще говорят: потерял соприкосновение с противником.
Семен Максимович иронически глянул на Степана, но было видно, что Степан ему пришелся по душе:
- Не понравился тебе противник?
- Не понравился, Семен Максимович, здорово не понравился. И связываться не хочу.
- Ты, видно, не дурак. Сколько тебе?
- Да вот скоро тридцать шесть будет.
- Не дурак.
- Да нет, Семен Максимович, не дурак.
На что уж суровый человек был Семен Максимович, а тот улыбнулся:
- Где офицер наш?
- Его благородие в госпиталь поехал ночевать.
- Ну, давай ужинать. Садись, брат Степан… Как тебя по отчеству?
- Да это ни к чему.
- А говорил, не дурак. Как же это ни к чему? У русских людей так полагается: имя и отчество.
- А это смотря какие люди.
- Смотря какие! Люди все одинаковые. Чего я буду тебя без отчества звать. Ты ведь не мальчишка. А слуг у меня никогда не бывало, не привык я к лакеям. Да и ты человек, надо полагать, честный.
- Да в этом роде. Если так… Плохо лежит меньше тысячи, ни за что не возьму.
- А если больше?
- А если больше, не ручаюсь. Если больше, - может быть, какая-нибудь свинья положила.
Семен Максимович ставил на стол бутылку с самогоном и даже задержался:
- Ха! А ты и в самом деле не дурак, Степан…
- А Иванович. Степан Иванович. Садись. Самогонку пьешь?
- У хорошего хозяина пью.
- Только я больше двух рюмок не дам. Не жалко, я не люблю пьяных.
- Пьяных и я не люблю, Семен Максимович. Пьяный человек вроде как и на барина похож, потому что кричит, и вроде как на лакея, потому что все кланяется. И не разберешь, кто он будет.
- Ишь ты? Правильно. Так, рассказывай, Степан Иванович, почему тебе неприятель не понравился.
- Да он все стреляет, а мне умирать не хочется.
- Смерти боишься?
- Смерти не боюсь, а умирать как-то расхотелось.
- А раньше хотелось?
- Да раньше как-то… ничего. Мне это говорят: умирай за веру, царя и отечество, ну, думаю… подходяще, за это можно.
- А потом?
- А потом разобрался, вижу, смерть моя, можно сказать, без надобности.
- Ну?
- Совсем без надобности. Первое…
- Первое, вот выпей.
- Ну, будь здоров, Семен Максимович и Василиса Петровна. Желаю вам, чтобы Алексей, поручик, поправился в добром здравии и чтобы на фронт больше не поехал.
- Поедет или не поедет, пока помалкивай, а за здоровье выпьем.
- Выпьем. Хороший он человек. Свой человек. И солдаты его любили, да… вот… пропали все.
- Так, первое, говоришь?
- Первое - за веру. Теперь я так вижу: если люди верят, пускай себе верят… Чего тут защищать. А если люди потеряют веру, так тоже ничего страшного. Пугают там разными адами, а я так думаю, что и там рабочему человеку место найдется. Да я тебе и так скажу: у нас в батальоне и евреи были, и магометы, и католики. Черт его разберет, какую тут веру защищать. Так я и решил, что без меня, пожалуй, будет спокойнее.
- Так. Дальше!
- Дальше: его императорское величество. Тут люди свои, рабочие. Видишь, защищать царя поставили нас сколько миллионов. Все мы царя защищаем, а он себе сидит в ставке и никакой ему опасности. И сколько всяких войн ни было, нашего брата целыми полками в землю втаптывали, а царям что? Цари всегда помирятся, у них обиды нет - один к другому. И выходит так: будто мы тонем, а царь сидит на берегу, чай пьет, а нам еще и кричат: "Тони веселей, царя спасай!" Я так и решил, что мне в это дело лучше не вмешиваться.
- Лучше не вмешиваться?
- Лучше. Вильгельм и Николай и без меня помирятся как-нибудь.
- Так. А отчество как же?
- Отчество, Семен Максимович, это, конечно, так. Я его два с половиной года спасал, а потом уже и запутался - не разберу, от кого его спасать нужно. Как положили наш полк целиком, да не один наш, так я и подумал: где этот самый враг? Немец или кто другой?
- А если на твою деревню немцы полезут?
- У меня никакой деревни нет, Семен Максимович. А если полезут, надо какнибудь иначе. Народ у нас не любит, когда к нему лезут. А вот теперь народ обозлился, только видишь, не на немцев.
- А на кого?
- Да черт его знает! На всех. Сейчас, если бы только старший нашелся… ого!
- Война надоела?
- И война надоела, и жизнь надоела. До ручки дошло. Говорят, раньше были войны, и воевал народ, и генералы были, а сейчас все пошло прахом. Россия вроде как перемениться должна, а такая уже не годится в дело.
Долго еще Семен Максимович толковал со Степаном, а больше слушал.
На глаза Алексею Степан старался не попадаться, и Алеша делал такой вид, как будто он ничего не знает и не знает даже того, что Степан вот здесь живет в кухне, самое деятельное участие принимает в домашнем хозяйстве, ходит на базар. Не заметил, как будто Алеша и того, что на Степане появилась сначала его старая "реальная" блуза с золотыми пуговицами, потом и его старые штаны. У Степана была циклопическая шея, - воротник блузы не мог достать петлями до пуговиц, и поэтому даже зимой Степан имел такой вид, как будто ему страшно жарко. Степан всегда был в прекрасном настроении и даже пел. Голос у него был обыкновенный солдатский, и тихо петь было ему трудно. Пел все одну любовную песню, в которой с особенной нежностью выводил:
На моих засни коленочках…
Как ни старался Алеша игнорировать существование Степана на кухне, даже сапог свой сам чистил, чтобы не пользоваться услугами, а пения Степана не мог не заметить и, наконец, возмутился открыто в другой комнате:
- Черт! Коленочки! На этих коленочках дрова рубить только!
Степан очень обрадовался Алешиному голосу и подошел к дверям:
- Может, отставить, ваше благородие?
Алеша поднял плечи на костылях и обратил к Степану к Степану большие свои серьезные глаза:
- Чего это ты про любовь распелся?
- А про что петь, ваше благородие?
Алеша повел губами и тронул правый костыль, отворачиваясь от Степана:
- Не о чем сейчас петь.
Степан ступил шаг вперед и прислонился к наличнику.
- Ты это напрасно, Алексей Степанович, на себя тоску нагоняешь. Ты думаешь, как нас побили, так и беда? А может, иначе как обернется?
Алеша опустился на диван и задумался, не выпуская из рук костылей. Потом сказал тихо:
- Нет, не обернется. Мы уже не побьем. Уже кончено.
- У меня было… такой случай был. Работаю я на Херсонщине, у хохла богатого. И он, собака, натравил меня на одного парня, из-за бабы все. Я на парня и полез с кулаками. А он меня и отдубасил, да еще как: два дня лежал. А только поправился, сам у этой бабы поймал на месте не своего соперника, значит, а хозяина. Ну, я тут такой прорыв сделал, даже другие люди жалели хозяина. Видишь?
- Ты это, собственно говоря, к чему? - спросил Алеша.
Выпятив локоть, Степан почесал бок и посмотрел на Алешу денщицким взглядом - домашним, послушным и даже чуточку глуповатым:
- Да ни к чему, ваше благородие, а к примеру. Вот нас немцы побили, а нам обидно. А только это напрасно. Придет время, и мы кого-нибудь побьем.
- Кого-нибудь? Кого это?
- Да подвернется кто-нибудь. Сначала другой какой немец или, скажем, турок, японец также, а может, еще кто?
- А может, и хозяин?
Степан раскурил цыгарку и выдул дым в дверь, ничего не сказал, как будто не заметил вопроса.
- Ты слышал? Кто подвернется? Может, и хозяин?
Степан наморщил лоб и серьезно захлопал глазами, а потом скривился: куда-то попала ему махорка. И ответил с трудом, поперхнувшись дымом:
- Хозяин - это редко бывает, но бывает все-таки. Вот у меня, видишь, был случай с хозяином.
- У тебя? А у меня кто хозяин? Кого бить?
- Мне тебя не учить, Алексей Семенович, ты сам ученый. А хозяев у тебя, голубчик, много. Если захочешь бить, искать не долго придется. А может, и за меня кого отдуешь.
- И за тебя даже?
- И за меня.
- И это ты говоришь мне, офицеру?
Степан грустно улыбнулся:
- Да чего, Алексей Степанович, какой ты офицер? Тебя вот изранили, душу тебе повредили, а война кончится, тебе никто и спасибо не скажет. А батько твой кто? Такой же батрак, как и я.
- Ну… хорошо… спасибо за правду. А только ты дезертир - это плохо. Честь у тебя должна быть, а у тебя есть честь?
- Честь у меня, Алексей Семенович, всегда была. Была честь куска хлеба не есть. А теперь тоже не без чести: если поймаю кого, по чести и поблагодарю.
Алеша задумался и не скоро сказал Степану:
- Ну… добре… иди себе, отдыхай, дезертир.