Анатолий Наумович посмотрел ему в лицо и помедлил с ответом.
- Евгений Ильич, дорогой, - сказал он наконец. - Оберегать вы должны не себя, а ребят. О них вы прежде всего должны думать.
- Оберегать ребят? - Самохин прищурился. - От неожиданностей? Боюсь, что мы с вами никогда не сойдемся.
Анатолий Наумович моргнул, смерил Самохина взглядом, снова моргнул. Ночкина, казалось, наслаждалась происходящим.
- Не то, все не то, - Вероника Витольдовна встала. - Не о том мы говорим, товарищи. Мне, например, глубоко безразлично, провалился на наших глазах урок или не провалился. Мне жаль ребят, понимаете, жаль. Вероника Витольдовна опустила голову, судорожно раскрыла чемоданчик, пошарила там, и вдруг по щекам ее полились слезы.
- Вот я плачу, вы видите, - говорила она, торопливо вытирая лицо платком, - но мне не стыдно, стыдно должно быть вам, всем вам, потому что все вы - соучастники преступления. Да, на ваших глазах совершается преступление. На ваших глазах ребята теряют веру в учителя. Понимаете вы, Самохин, - она обернулась, посмотрела на Самохина невидящими от слез глазами, - понимаете вы, что значит это слово - учитель? Учитель, который строг, но справедлив, спросит то, что даст, не больше, но и не меньше. Учитель, который умеет предвидеть, который знает наперед, чем кончится его следующий урок и как начнется новая тема. Учитель, который найдет ответ на любой вопрос, выведет из любого тупика, который входит в класс, принося с собой атмосферу уверенности и требовательности. Это. краеугольный камень школы, основа воспитания. Как может учить и воспитывать человек, который колеблется и сомневается, предлагая на выбор или свое личное, с бесчисленными оговорками, мнение, или неограниченную свободу мнений? Чему он может научить? Колебаться? Сомневаться? Уходить при каждом критическом случае в кусты вкусовщины? Да, я знаю, Самохин не исключение. Пока еще он не правило, но уже и не исключение. Сейчас это модно - открывать шлюзы вкусам и мнениям и забывать о высшем авторитете учителя, который по долгу своему, по роду профессии своей должен стоять над, а не около. Подождите, вы достоитесь около, вы дождетесь, когда слово, сказанное вами, потонет в улюлюканье класса. Одно лишь утешение у меня: все это временное, все это мода. Добрый старый учитель еще вернется в школу и станет на свое место. Но, к сожалению, это будет уже не при мне. Вот почему я плачу: я плачу о той школе, которой служила не один десяток лет и которая когда-то учила и воспитывала меня. Простите и поступайте как знаете.
И Вероника Витольдовна, ни на кого не глядя и ни с кем не попрощавшись, быстро вышла из класса.
Самохин был ошеломлен.
- Ну на таком уровне, знаете ли…
- А между прочим, - прервал его директор, - все это дело ваших рук. Вы сами себя так поставили, что только на таком уровне с вами и возможен разговор.
- Не понял, - сухо сказал Самохин. - Поясните.
- Да уж поясню. Зачеркивать сюда пришли, Евгений Ильич. А ведь зачеркивать приходится не параграфы в учебниках методики, а годы жизни живых людей, а то и целые биографии. Позволю себе поставить под сомнение ваше чисто человеческое право на это. Уж если и суждено что-то зачеркивать, то не вам я это доверю, не вам. Или вам, но в последнюю очередь.
- Все в опыт упирается, как я понимаю, - насмешливо сказал Самохин, - или, точнее, в отсутствие его. А ведь бывают случаи, когда опыт мешает трезво оценить ситуацию.
- Не передергивайте! - Анатолий Наумович стукнул кулаком по столу. - Не о практическом опыте речь, а о человеческом опыте.
- А человеческий опыт мой, - тихо сказал Самохин, - здесь не место и не время обсуждать. Перейдемте лучше к уроку.
- Вы правы, Евгений Ильич, - сказала Ночкина, - пора перейти к уроку. Вы, конечно, уверены, что всеми нами движет одно - опасение за выпуск. Возможно, конечно, что Анатолий Наумович терзается этой невысказанной мыслью, Вероника Витольдовна тоже. Но я-то здесь человек совершенно беспристрастный и, кроме того, облеченный некоторыми полномочиями. Вполне в моей власти позволить вам, даже вопреки желанию администрации, пусть не в этой школе, а в какой-то другой, довести до конца задуманный эксперимент…
- Пустой разговор, Анна Даниловна, - хмуро сказал Самохин. - Здесь уже высказались вполне определенно. В том смысле, что доверили бы мне только литературный кружок.
- Да! - горячо сказала Ночкина и встала. - Да, Евгений Ильич, и я подписываюсь под этими словами. Кружком рискнуть я готова, но классом выпускным - никогда. Слишком дорогая цена за иллюзию.
- Что значит "за иллюзию"? - Самохин набычился.
- Вы надуваете нас, Евгений Ильич, простите меня за грубое слово. Вы имитируете свободный обмен мнениями на уроке. Удачно имитируете, не спорю, уж если такой опытный зубр, как Вероника Витольдовна, попался в расставленные вами сети. Ребята на уроке у вас всего лишь марионетки. Вы дергаете их за веревочки - они выскакивают со "своими мнениями", и создается видимость дискуссии, которая ни к чему не ведет. Точнее, ведет она к вашему финальному высказыванию, к демонстрации блеска вашей логики, вашего ума. Авторитет учебника, авторитет программы вы подменили своим собственным… однако воспитательный эффект этой подмены, как мы лишний раз убедились на вашем уроке, весьма и весьма непрочен. Нельзя безнаказанно разрывать обучение и воспитание: тут перегибы в обе стороны одинаково опасны. Впрочем, на эту тему я бы хотела побеседовать не с вами, а с вашим методистом, отсутствие которого, столь блистательное, начинает мне казаться странным…
16
Когда Самохин подходил к общежитию, уже темнело. С большим трудом ему удалось отвязаться от однокурсниц, которые утешали его, подбадривали, кому-то угрожали, куда-то собирались пойти, написать какое-то письмо… Все это было чрезвычайно искренне, но нелепо, не нужно. Самохин хотел остаться один. Где-то там, на пятом этаже, шло классное собрание десятого "А" - собрание бурное, с вызовом директора, но сейчас это Самохина не трогало.
Практику Самохину было предложено закончить в указанные сроки, то есть через два дня. И эти предстоящие два дня беспокоили его больше, чем все случившееся с ним сегодня.
Никаких обязательств с него не брали. Разрешалось работать так, как до сих пор, хотя бы как сегодня. Но дело было в том, что так, как сегодня, Самохин работать больше не мог. Он содрогался при мысли, что нужно будет войти завтра в класс, стать возле окна, заглянуть краем глаза в свою записную книжку - на схему, исчерченную зелеными и красными линиями. Нет, он не согласился ни с Ночкиной, ни с Анатолием Наумовичем, ни тем более с Вероникой Витольдовной, он по-прежнему считал, что они защищают честь своего мундира. Но что-то сломалось в нем сегодня, он больше не верил в свою киберсхему, которой так раньше гордился. Ребята, конечно, с готовностью будут срабатывать в ответ на его вопросы - пожалуй, даже с большей готовностью, чем прежде, - но что стоит за этой готовностью, он так никогда и не узнает. Какой-то коэффициент им не учтен, а какой именно, у Самохина не было желания искать.
До омерзения набродившись по раскисшему снегу, промокнув и промерзнув (причем тайной его мыслью было слечь назавтра с гриппом), Самохин возвращался домой как в полусне.
У двери общежития, когда он, по-стариковски пошаркав о проволочную сетку, собирался войти в вестибюль, кто-то робко тронул его за рукав. Он обернулся, взглянул неприязненно на худенькую девчушку в коротком детском пальто - и не узнал ее.
- Я Катя, Голубева Катя, - с отчаянием сказала девушка, заглядывая ему в лицо. - Вы меня не узнали?
- Ну как же, как же, - машинально сказал Самохин, наморщив лоб. Ему почему-то показалось, что это одна из его учениц. - Катя Голубева, я вас отлично узнал. Так чем могу быть полезен?
- Евгений Ильич, - быстро заговорила Катя, - я не спала всю ночь. Я поняла, что вы плохо обо мне подумали вчера. Так все это неправда, я клянусь вам, неправда.
И Самохин с удивлением увидел, что она плачет.
- Может быть, это вам покажется смешным, - говорила Катя, вытирая кожаной перчаткой слезы, - но я такой человек, что мне очень трудно жить, - вы меня слышите? - очень трудно жить, если я знаю, что кто-то думает обо мне плохо, несправедливо.
- Да, но мне-то какое до всего этого дело? - Самохин только теперь понял, что перед ним вчерашняя подружка Кирилла. - Какое мне дело, что вы за человек? И кроме того, с чего вы взяли, что я вообще о вас думал? Не думал я о вас ни хорошо, ни плохо, ни тем более несправедливо. Пусть это вас больше не мучит, договорились?
- Нет, этого не может быть, - убежденно сказала Катя. - У вас на лице было такое презрение, такое пренебрежение… всю жизнь буду помнить это лицо. Вы были несправедливы ко мне, Евгений Ильич.
- Ну хорошо, - устало сказал Самохин. - Я был к вам несправедлив, о чем глубоко сожалею. Достаточно вам этого или я должен выразиться как-то сильнее?
- Вы меня совсем не поняли… - проговорила Катя, отвернувшись. - Мне не нужны ваши извинения…
- А что же вам нужно? - вспыхнул Самохин. - Вы сами-то хоть понимаете, зачем вы сюда пришли?
- Я понимаю, - печально сказала Катя. - Мне нужно, чтобы вы мне поверили, иначе мне будет трудно жить.
- А жить вообще трудно, - жестко ответил Самохин и открыл тяжелую дверь.