- Ладно… А я думаю о том, какая сильная штука газета. Правда, Мишук? Один человек сказал мне, что газетчики - это никтошки, безымянки. Слышишь? Мы никтошки, безымянки, люди без славы. Нам только и остается грести гонорар, пользоваться жизнью. Почему же сегодня счастлив и я, и ты, Мишук, и ты, Колька? Люди хвалят "Маячок", а я счастлив, будто хвалят меня, и я хочу снова пережить эти минуты. Нет, не эти, а такие же… И почему я чувствую себя таким сильным? Кажется, я могу поднять на плечо земной шар, честное слово!.. Я понимаю, что это не моя сила, а сила тех людей, которые помогают газете. И все-таки она во мне, вот тут! - Он стукнул себя кулаком в грудь, в сердце.
- Кажется, ты решил стать поэтом и перехватить мою грядущую славу, - пошутил Одуванчик.
- Брось дурака валять, Колька! - неожиданно и сердито осадил его Мишук и протянул Степану пятерню, широко открытую ладонью кверху. - Давай петушка, товарищ Степан! Правильно сказал, мастер, вот тут сила! - Он тоже со всего размаха стукнул себя кулаком в грудь и в сердце, его глаза блестели, лицо было просветленно-серьезным, гордым. - Что захотели, все будет наше. Разно Колька поймет? Он только стишки барышням пишет про природу. - Мишук помолчал, задумчиво глядя на Степана, и вдруг кивнул головой, ответив согласием на какую-то свою мысль: - Когда поговорим, мастер? Большой разговор будет.
- А ты приходи ко мне. Я буду рад.
Домой Степан пришел с первыми сумерками и у ворот встретился с девушкой - с той девушкой, которая предпочитала быть то шелестом кипариса, то лепестками роз.
Только что Маруся наполнила ведро водой из фонтана и понесла его к дому, мелко ступая маленькими ногами в стоптанных туфельках, немного наклонившись в сторону от ведра, тонкая и сильная, еще девочка, но уже по-женски грациозная в каждом движении. Степан взялся за дужку ведра, приняв на себя всю тяжесть; девушка тоже не выпустила дужку; они понесли ведро вдвоем.
- Раиса Павловна на дежурство пошли, - сказала Маруся, едва пошевелив губами. - А к вам какой-то Тихомиров заходил. Еще придет…
Теперь Степан видел ее такой, какая она есть. Ее лицо, открытая до ключиц шея и тонкие сильные руки, покрытые янтарно-золотым загаром, который дается только южанкам, не знающим дня без солнца, но избегающим его прямых лучей. Две черные блестящие и упругие косы уложены на голове широким тюрбаном, слишком тяжелым для шеи, округлой и высокой, но еще не окрепшей. Карие глаза в длинных ресницах лежат без блеска, словно еще не проснувшиеся к жизни, и от этого лицо девушки кажется стыдливым. Конечно, она умеет улыбаться, но делает это как-то неохотно и словно жалеет о каждой своей улыбке. Она вовсе не маленькая, но Степану кажется, чти эту живую статуэтку можно поднять на ладони вытянутой руки.
- Читаете "Дворянское гнездо", Маруся?
- Зачем Раиса Павловна дали мне книжку про несчастную любовь? - вздохнула девушка. - Плачу я с той книжки. Зачем Лизочка, сердечко мое, такая несчастная стала…
- Значит, вы уже дочитали… Хотите, дам новую книгу?
- Ой, не надо, Степа!.. Я еще про Лизу буду читать.
- Любите поплакать? - улыбнулся Степан.
- Каждый день плачу… Несчастная я на всю жизнь… - Ее губы вздрогнули и тут же заметно улыбнулись. - Проклятая у вас работа, все вас дома нет. А я сегодня буду на пляже гулять перед дежурством…
- И я тоже… буду на пляже…
Широкая гладкая струя хрустально-прозрачной воды, разделяющая их, с шумом падает в кадку, стоящую у крыльца Марусиной мазанки. Вот ведро опустело и стало легким, но их руки так близко одна к другой на дужке ведра, что их нельзя разлучить, это будет больно - разлучить их.
Вдруг Маруся быстрым, испуганным движением выхватывает ведро из руки Степана и накрывает кадку деревянным кругом.
- Этот пришел… - И, подхватив ведро, исчезает в дверях мазанки.
Пришел Мишук - первый гость Степана в Черноморске; явился принарядившийся, вопреки своему полному презрению к внешности, в свежей парусиновой голландке, в начищенных гетрах-танках, побритый и даже пахнущий одеколоном.
- Еще раз здорово, мастер! - Он с обычным полупоклоном пожал руку Степана и повел глазами на Марусину мазанку: - Ухлестываешь за этой? Ишь, воду на пару носят.
- Выдумывай глупости! - покраснел Степан. - Идем ко мне.
- Ну идем… ухажер.
Уже то обстоятельство, что Степан с матерью занимают целый дом, - правда, небольшой, - насторожило Мишука; он с усмешкой посмотрел, как Степан вытирает ноги о половик в передней, что-то буркнул и тоже шаркнул по половику, пробормотав: "Ишь!" Но комната Степана на произвела на Мишука определенно тяжелое впечатление. Окинув ее помрачневшем, насмешливым взглядом, угрюмо проговорил:
- Буржуем живешь… Оброс… Стулья да занавесочки…
- Не всем же квартировать под яликами. Яликов не хватит, - пошутил Степан. - Пора и тебе обзавестись жильем. Ведь скоро зима, холодно будет.
- Я у сторожа на мысу живу, когда холодно, а обрастать не желаю! - отрезал Мишук. - Сделаешь мировую революцию с занавесочками, как же… Не для того мы кровь проливали, чтобы обрастать… - Впрочем, полка с книгами отвлекла его мысль от неправильного, зазорного образа жизни Степана; он прилип к полке, рассматривая корешки, и уважительно сказал: - Много у тебя книг! Все прочитал?
- Конечно… И не только эти. У нас была хорошая библиотека, только в голодное время мы с мамой почти все распродали.
- Книги загнали? - не понял, а потом искренне огорчился Мишук. - Эх, ты! Я лучше с голоду сдох бы… Я уже сорок три книжки прочитал. Здорово?
- Смотря что ты читаешь… Какие книги ты читаешь, о чем?
- Про жизнь, - исчерпывающе ответил Мишук. - Кто как живет, правильно или неправильно, полезный он для революции или вредный… - Он долго молчал, ощупывая корешки книг, и, не обернувшись к Степану, но окаменев, начал свой большой разговор: - Колька говорит, что ты книжку пишешь… Я тоже книжку напишу, а? - Он снял с полки "Обрыв", взвесил на ладони, не удовлетворился и выбрал "Братьев Карамазовых". - Вот такую напишу.
- Ты? - уставился на него Степан.
- Я… - Мишук повернулся к Степану и с чувством большого собственного достоинства кивнул головой. - Хватит книжки княгиням писать! Мы, пролетарии, писать будем.
- Какие княгини?
- Княгиня Бебутова. Будто не знаешь! Хорошо написала, только все про паразитов. Читать тошно, так и взял бы на мушку. А "Ключи счастья" Вербицкая написала - тоже, наверно, паразитка. - Он помолчал, в упор глядя; на ошеломленного Степана своими серыми эмалевыми глазами. - Не знаю я еще, как книжки писать. Поможешь?
- Не стоит… - коротко ответил Степан, резко затронутый таким отношением к делу, которое он считал святая святых труда человечества.
Его отказ явился для Мишука оскорбительной неожиданностью. Он шагнул к двери, остановился на пороге и проговорил медленно, убежденно:
- Шкура ты, а не комсомолец! Интеллигент собачий!
Не получив ответа, он опустился на стул с видом человека, решившего добиться своего во что бы то ни стало:
- Нет, ты должен сказать, почему ты так… Почему не хочешь показать, как книжку пишут? Жалко тебе, что я книжку о всех фронтах напишу, как мы белую сволочь били своею собственной рукой? Контра ты, что ли?
- Книги ты не напишешь, потому что ты малограмотный человек, мало читал и сейчас читаешь дрянь, - сказал Степан. - Тебе надо много читать, думать над прочитанным, учиться выражать свои мысли… Многие писатели начинали работой в газете. И ты начни так, но по-настоящему. Согласен? Вот в этом я тебе помогу. Только я не Перегудов, бегать за тобой не буду.
Мишук смотрел на него недоверчиво:
- Ну да… Газета, газета!.. Черта мне в твоей газете, когда я книжку писать хочу!
- Да ты представляешь себе, что такое писательская работа? - вспыхнул Степан. - Ты знаешь о таком писателе - Максиме Горьком?
- А то нет?.. Он про Буревестника написал, в клубе сколько раз слышал.
- Он написал много хороших книг. А знаешь, как он жил, как учился?
Рассказ о труде писателя Мишук слушал, как показалось Степану, совершенно безучастно, неподвижно глядя в землю. Но, когда Степан сунул ему в руки два тома "Войны и мира", сказав, что эту книгу Толстой писал девять лет и переписывал семь раз, Мишук поднял голову. На его лбу блестели капли пота, губы были сжаты до белизны.
- Зачем он… семь раз переписывал? - спросил Мишук и покачал головой. - Он же граф был… Я в толстовский музей ходил, я знаю… Для чего переписывал?.. Чтобы лучше было? Та-ак… - Вдруг он встал, шагнул к Степану. - Думаешь, не смогу я, как… Толстой? - спросил он, быстрым движением протянул Степану руку и, обозлившись, ожесточенно спросил: - Учишь?
- Будешь слушаться?
- Хоть гвозди заколачивай! - стукнул себя по голове Мишук. - Давай учи!
Лишь нагрузив Мишука книгами и выпустив его из дома, Степан дал себе отчет, что уже давно вечер, что Маруся не дождалась его и что он несусветный остолоп.