- Хотите стать писателем? Смотрите на газету, как на средство познания жизни?.. Ну, откровенность за откровенность, - это меня не очень радует. Советский журналист должен прежде всего видеть в газете одно из орудий, помогающих партии изменять мир. Да, изменять мир к социализму, к коммунизму. Таков основной закон нашей печати. Станьте активным бойцом нашей печати, и вы получите то, что нужно для писателя. Жизнь глубоко и правильно познается лишь в борьбе за новое. Проверьте сами, читая книги. Лучшие страницы мировой литературы написаны бойцами за общее, большое счастье. Только горячая заинтересованность в исходе этой борьбы может наполнить слово жизнью, сделать его вечным, потому что борьба за новое извечна. Мерзавцы, отстаивающие мертвечину, дают лишь подобие литературы, бездарную, гнилую дрянь… - Наумов снова прервал себя: - Словом, работайте, Киреев, деритесь за свое место в редакции.
- Завтра пойду к Шмыреву и уже не буду таким лопоухим.
Наумов призадумался, перебирая гранки на столе.
- У меня к вам просьба, - сказал он. - Вы познакомились с Перегудовым? Я говорю об Одуванчике. Помогайте ему по-комсомольски. Ему нужно и стоит помочь. Он связан с людьми заводов, он чувствует жизнь, но им никто не занимается. Сегодня он вдруг сдал статейку об артели "Альбатрос". Материал своевременный и написан, к моему удивлению, неплохо… - Он бросил на Степана взгляд искоса и подавил усмешку. - Да, написано неплохо, если не считать заголовка. Вот любим мы такие дешевенькие, броские заголовки! "Шхуны просятся в море", "Подводная артель"… Никуда шхуны не просятся, а советские люди хотят быстрее спустить их на воду, помочь государству. Это важно. И важно, что добычей металлического лома занимаются маленькие артели. Их нужно объединить, вооружить водолазными средствами. Ведь так? Не нравятся и непонятны нашим читателям-рабочим так называемые интригующие, а попросту путающие, трескучие заголовки. Они хотят иметь крепкое, устойчивое свое государство и солидные, положительные свои газеты.
Степан покорно одну за другой проглотил эти пилюли.
- Идите работать, - сказал Наумов. - Держите меня в курсе ваших репортерских раздумий. Я молодой редактор, техники репортажа не знаю. Мне это будет полезно. Может быть, что-нибудь вам подскажу.
- Большое спасибо!
Редактор снова взялся за чтение гранок.
6
Все последующее было сказочным.
Наумов вызвал к себе Пальмина. Из редакторского кабинета ответственный секретарь вернулся как бы встрепанный, с красными пятнами на щеках, несколько раз выдвинул и задвинул ящик стола, исчеркал какую-то рукопись и наконец пришел в себя.
- Сегодня наша молодежь попала в именинники, - сообщил он с бледной улыбкой. - Вы поражены, юноши? Я тоже… В текущем номере "Маяк" дает на радость населению веселенькую подборку под рубрикой "Экономическая жизнь". Солидно, как в приличном доме, - отметил он, понизив тон и покосившись на дверь редакторского кабинета. - Итак, на три колонки сверху развёрстывается статья уважаемого Николая Перегудова о ремонте судов. Кстати, как ты додумался до заголовка "Шхуны просятся в море"?
- В порыве чистого вдохновения! - ответил сияющий Одуванчик, влюбленно глядя на Степана.
- Наумов говорит, что такое вдохновение нужно выколачивать оглоблей. Придумай другой вдохновенный заголовок - например, "Почему задерживается ремонт моторных шхун?". Внизу ставится беседа Киреева с директором биологической станции Кругловым… Ты слышишь, Нурин? У тебя забрали Круглова… Заголовок к беседе дается пресный, как медуза: "Рыбный промысел надо развивать".
- Ллойд идет в подборку? - спросил Нурин, продолжая писать, но явно обеспокоенный.
- Ллойд уже пошел в редакторскую корзину… По мнению Наумова, с итальянцев вполне достаточно завтрашнего объявления в "Маяке" об открытии городской конторы Ллойда.
- Что за черт! - вскипел Нурин. - Я сделал эту информацию по твоему заданию. С какой стати я должен работать впустую?
- Ну, не совсем. Я разрешил тебе взять у итальянцев объявление. Получишь жирные комиссионные.
- Кому какое дело до моих комиссионных? - зашипел Нурин, в свою очередь покосившись на дверь редакторского кабинета. - Итальянцы дали мне объявление только потому, что я пообещал напечатать в "Маяке" информацию о встрече Прошина с представителями Ллойда.
- Мило! - хмыкнул Пальмин. - Скажи, пожалуйста, кто тебе позволил распоряжаться газетной площадью да еще делать это с участием итальянцев? Чудак!.. Впрочем, если ты имеешь претензии, заяви их Наумову, милости прошу.
Этим коварным предложением Нурин, понятно, не воспользовался.
Переписывая набело мелкую информацию, Степан мысленно прижимал к груди весь мир. Дышалось легко. Как избил, изругал его Наумов и как оживил его душу! Старый репортер Сальский, обтесывая Степана по своему образу и подобию, очернил газетный труд, а Наумов говорил о журналистике как о служении великому делу и поэтому безраздельно владел сердцем Степана. Да, работать, работать!.. "Возьмусь, как лошадь, и справлюсь, - думал он. - Справлюсь во что бы то ни стало, или…" Нет, никакого выбора теперь не требовалось, он должен был справиться со своим делом - вот и все.
Молодые репортеры отпраздновали свой успех, удачу.
Они отправились бродить по городу и по базару, угощая друг друга сластями. Ели баклаву - слоеные пирожки с ореховой начинкой, облитые сиропом, жевали вязкие маковники, пили желтую густую бузу из липких стаканов, отбиваясь от назойливых ос, и глазели. Южане умеют лакомиться и вприглядку. На базаре имелось много такого, что было интересно рассматривать в оба глаза и вдвоем. Громоздились кучи черно-сизого и янтарного винограда, малахитовые курганы арбузов, гигантские свертки волокнистого медово-желтого табака, бочки со сметаной, шары масла, белуги, разлегшиеся во всю длину обитых цинком прилавков, морские петухи, нарядные, как индийские раджи, - лазурные, багряные, бирюзовые и пурпурные.
Базарная разноголосица была оглушительной.
- Свежий ирис! Ай, дешевый, ай, сладкий!
- Рыбка свежая, паровая!
- Табак Стамболи, папиросы Шишмана! Закурите для нервов!
В лихорадочной сутолоке бесчисленных копеечных негоциантов, осаждавших покупателей, попадались необычайные фигуры. Дама с повадкой светской львицы, с грязными руками, прилипчивая, как пластырь, торгующая пирожками; ученый муж в пенсне на шнурочке, навязывающий пакетики лимонной кислоты; молодой человек с круглым лицом и выпуклыми очками, назвавший Одуванчика коллегой и всучивший ему пакетик чайной соды.
- Это Петька Гусиков, поэт из литкружка Межсоюзного клуба, - сказал Одуванчик. - Еще недавно он был содовым королем Черноморска, держал в руках весь запас соды и жил, как бог. Теперь соды много, и он подбирает последние крохи своего богатства. Зачем мне сода? Я выпью ее, когда получу изжогу от его паршивых стихов… Если верить статистике нашего Гаркуши, на базаре торгуют сорок процентов безработных, зарегистрированных на бирже труда.
В лавках было много сахара-рафинада - пиленого и кускового, но еще можно было купить таблетки сахарина-шипучки, можно было купить сколько угодно китайского чая, но не исчез еще и суррогат чая - морковный экстракт в изящных бутылочках. Это было предметное напоминание о голых, голодных годах.
Друзья брели куда глядят глаза, приценивались, для того чтобы позубоскалить с отзывчивыми на шутку торговками, покорно переплачивали за то, что приходилось им по вкусу, незаметно перешли на "ты" и взялись под руку. Эти портовые парни чувствовали себя в толпе как дома.
Великий редакционный политик между двумя стаканами ледяного лимонада рассказал о себе. Его биография была простой, но не лишенной величественности. Он родился и вырос в Слободке… да, в Слободке, скромно и незаметно, ибо новые звезды рождаются в туманностях. Кажется, он кончил единую трудовую школу и предоставил окончательное уточнение этого факта своим будущим многочисленным биографам. Его отец работает в бухгалтерии "Красного судостроителя", но завод не загружен заказами, ожидается новое сокращение конторского штата, и может случиться так, что юному Перегудову придется кормить горячо любимую семейку с кончика своего пера. Что поделаешь! Теперь уже совершенно ясно, что опорой и надеждой перегудовского рода является он, Николай Перегудов, журналист, между прочим, и поэт, поэт прежде всего, который по ночам упорно договаривается с Шекспиром, Пушкиным, Данте, Лермонтовым, Петраркой и Гёте о своем порядковом номере в этой блестящей плеяде.
- Хочешь послушать мои стихи? Предупреждаю, ты умрешь от восторга. Ты готов?
К счастью, они в это время проходили мимо кабачка "Золотой штурвал", дышавшего на тротуар сыроватой прохладой подвала и ароматом молодого вина.
- Хватай его! - крикнул Виктор Капитанаки. - Ну, я просю вас, товарищ Киреев, будьте такие любезные до нас на немножко росильона!
- Это атаман подводной ватаги. Знакомься, Колька. Пойдем посидим с ребятами!
- С ума сойти! - решительно воспротивился Одуванчик. - Ты не представляешь, что будет, если узнает Наумов! Кто писал о подводной артели, тот не имеет права с нею пить.
Отказ расстроил и оскорбил Виктора. Ввиду этого было изыскано компромиссное решение. Да, журналисты войдут в кабачок и сядут за стол, но не притронутся к стаканам… Спустя минуту репортеры очутились за центральным столиком "Золотого штурвала", перегороженным тесной шеренгой винных бутылок. Пирушку возглавлял великолепный председатель артели Виктор Капитанаки, одетый экзотически - в черном морском клеше со штанинами, широкими, как юбки, в желтых полуботинках, в коротком пиджачке, едва прикрывавшем лопатки; черная шелковая кисть албанской фески свисала до плеча, в мочке правого уха блестел маленький рубин, что служило знаком первородства.