Шабаш
В это мгновение я почувствовал, что молниеносно засыпаю. Со мною это бывало, и вообще часто случается такое с переутомленными людьми. Мгновенный, блаженный, черный, бархатный сон - он иногда бывает причиной катастрофы. И, так же мгновенно пробудясь, я не испугался: меняться с Пешковым было поздно - мимо прошумело пароходное колесо, огни в иллюминаторах, гул топки, острый запах мазута, натянутый струной буксир, бурун из-под пыжа баржи, высокий борт ее…
- Шабаш! - скомандовал я и повернул круто из-под лодки, так, что у меня на борту хрустнуло - едва не сломалось весло.
Козан, бросив грести, навалился всем телом на Абзаца, чтобы его не выдернуло из лодки. Лодка черпнула правым бортом. Я снова на секунду заснул и от рывка очнулся. О борта лодки весело похлюпывала вода: Абзац ловко захлестнул чалку за скамью завозни…
- Дома! - тихо сказал Пешков.
- Козан мне чуть ноги напрочь не оторвал, - пожаловался Абзац.
- Цел остался, и ладно.
- Руку малость сбедил: кровища так и льет.
- Перевяжи… В воде не мочи, - приказал Пешков.
- Да знаю, чего там… Закручиваю.
- Сколько может быть сейчас времени? - вслух подумал Алексей Максимович, подняв глаза на ковш Медведицы.
- "Без четверти три", - тоненько, с улыбкой в голосе ответила из-под паруса Маша: она не спала.
- Пожалуй, что так… К свету будем в Самаре. Лучше бы до свету, - ответил я.
Сверху, с кормы баржи, мы слышали неясно в шорохе воды два голоса: мужской и детский - вероятно, кормщик с подручным мальчишкой. Пароход иногда подавал свистком сигнал, как править, и тогда на палубе брякали деревянные блоки рулевых талей, то правых, то левых, огромный руль поворачивался грузно и медленно, за ним шипела пенная струя, и наша лодка стучала бортом о борт завозни.
За Машей проснулся Стенька, и меж ними опять завязался какой-то разговор сердитым шепотком. Батёк и Вася безмятежно спали. Под еланью в лодке хлюпала вода: зачаливаясь, мы немного черпнули правым бортом.
На рассвете
Пароход внезапно уменьшил ход, и мы снова услыхали тоскливые возгласы наметчика:
- Шесть… шесть с половиной… семь…
"Кама" осторожно входила на перекат. Нет, до свету нам в Самару не попасть.
Над водой при ясном небе светает быстро… Когда рассвело, сквозь сладкую дрему я услыхал сверху, с борта:
- Эй вы, на лодке! Отдай чалку! Наш командир зачаливаться не велит. Слышишь, что ли!..
Кричал подручный кормщика - мальчишка лет двенадцати.
- Нет, не слышу! - ответил Стенька с той улицы.
- Отваливай! Кому говорят?
- Кому? А кто те знат кому.
Мальчишка поднял с палубы чурку и швырнул к нам. Чурка ударила Пешкова по сапогу - он воспрянул и огляделся.
- Получай обратно.
Стенька размахнулся и швырнул чуркой в мальчишку. Тот увернулся, схватил чурку и метнул ее снова. Мимо, в воду…
- Поплыла в Астрахань! - воскликнул Стенька.
- Говорю, отчаливай, а то хуже будет! - кричал подручный все строже.
- А что?
- Давайте двадцать копеек!
- У нас таких денег нету.
- А сколько есть?
- Семь копеек.
- Смеешься?! А то хозяину пожалюсь. Давай двадцать копеек!
Глава двадцать первая
Дома
Тут случилось нечто неожиданное. Стенька с той улицы достал из-за пазухи большую копченую воблу и показал мальчишке. Не было сомненья, что это казовая вобла.
- Хочешь?
- Хочу! - ответил подручный рулевого.
- Закидывай удочку.
Мальчишка скрылся и через полминуты вернулся с намотанной на дощечку бечевкой для подпуска. Размотав бечевку (на конце ее висело грузило), мальчишка закинул ее к нам в лодку. Стенька прицепил воблу к бечевке, дернул и сказал:
- Клюнуло! Тащи.
Мальчишка "подсек" и, живо перебирая руками, вытянул воблу. Постучав воблу о кнехт, чтобы лучше лупилась, мальчишка ушел от борта и пропал. Больше мы его не видали.
Пароход дал протяжный свисток, подходя к пристани. За возней с ретивым подручным кормщика мы прозевали, что "Кама" уже миновала устье реки Самары и подходит к пристани "Восточного общества" под Струковским садом. На красной колокольне собора, высоко на горе, ударили к заутрене. Зазвонили во всех церквах. Самара встречала нас колокольным звоном.
От пристани "Восточного общества" до конторки Рожественского перевоза, откуда мы начали кругосветку, расстояние не больше ста саженей. Но и тут нам повезло: против своей конторки капитан "Камы" скомандовал "Тихий!", закричал что-то на пристань в рупор и скомандовал: "Вперед до полного!" У него не было выгрузки, на пристани не случилось погрузки, и "Кама" пошла вверх без стоянки в Самаре.
Против конторки перевоза мы отдали чалку и в несколько гребков достигли пристанских мостиков, откуда в субботу началась наша кругосветка.
Заспанное солнце
В деревне солнце никогда не имеет такого вида, а в городе, когда видишь только что взошедшее солнце, то всегда кажется, что у него недовольный, заспанный вид, как у ребенка: "Зачем вы меня разбудили так рано?" И колокола звонили напрасно: кого они соберут в тридцать самарских церквей к заутрене? Десятка два старушонок?.. Все спят, а солнце разбудили!
Рабочий народ проснется часа через два, когда заводские гудки протяжным воем призовут к станкам дневную смену. А кое-кто, однако, еще и не ложился. В Струковском саду еще горели бессмысленно керосиновые фонари. С террасы вокзала слышались пьяные голоса и женский смех. Окна летнего дворянского собрания ненужно светились - там заканчивались ночные кутежи, подводились итоги карточной игры и усталые, злые лакеи всеми способами выдворяли пьяниц, кутил, игроков. Скоро и все эти ночные птицы и зверье разлетятся, разойдутся, разъедутся с одним желанием: спать… Эти два часа - от звона к заутрене до заводских гудков - в Самаре царствует сон. Из ста тысяч жителей если и не спит, то самое большее одна тысяча человек. Спят у ворот на лавочках ночные сторожа, держа наготове зажатый в руке свисток. Засыпают даже сторожевые псы, считая, что довольно бодрствовали ночью. Засыпает кухарка, поставив самовар, не заботясь о том, что самовар может заглохнуть.
Перевозный пароход, поставив к конторке паром, тоже сладко задремал, сопя, подобно готовому заглохнуть самовару. Мужики сводили под уздцы с парома коняг, запряженных в огромные, плохо очесанные возы, пахнущие духами "Свежее сено", или в телеги, туго увязанные, чтобы укрыть в них от любопытных рукастых мальчишек анисовые яблоки из заволжских садов.
Красавица Волга, сняв с себя все покровы, купалась в утреннем свете.
Она была удивительно хороша… Но никто, пожалуй, на нее не смотрел и не любовался, кроме нас двоих - Алексея Максимовича и меня, и мы ее ревновали один к другому. "Хороша?" - "Чего и баять!"
Побудка
Сладко спала в лодке не только наша вторая вахта, но и из вахты "собака" мгновенно уснули - едва мы причалили - Абзац и даже наш неугомонный до сих пор "движок" Козан.
- Жалко будить ребят! - сказал Алексей Максимович.
Первым проснулся Маскотт и разбудил Машу. Она нисколько не удивилась, что мы на месте, - ведь так и должно было кончиться. Она умылась, свесясь через борт и черпая воду горстями из Волги. Кот умылся по-своему, без воды, и потребовал есть. Увы! Даже Маша ничего не могла ему дать. Напрасно кот, мурлыкая, терся о ноги Маши, она пнула его ногой: "У ты, ненасытное брюхо!" Обиженный кот через люк на носу лодки забрался под палубу (я открыл крышку люка, чтобы бросить туда плицу) и там тихо и жалобно мяукал.
Надо снести на берег мачту, парус, весла, бечеву и все это сдать Апостолу. Я сердито (в чем теперь раскаиваюсь) сдернул парус, служивший укрытием Для нашей команды. Ребята, пробуждаясь, один за другим от холодка и солнечного света, зевали, чесались и ворчали… Дольше всех не хотел просыпаться Вася Шихобалов, он спал, обняв "бойкую" банку, и во сне блаженно улыбался.
- Живей, живей, ребята, забирайте все из лодки! - сердитым, простуженным голосом торопил Алексей Максимович, хотя нам некуда было спешить.
Маскотт и Маша
Выбрав из лодки все наше снаряжение - удочки и бредень, не оправдавшие своего назначения, знаменитый котелок Батька, наш заслуженный прокопченный чайник с боком, помятым в пляске с котелком, - мы стояли, прощаясь с нашим кораблем: жалко было его покидать! Маша заканчивала уборку в лодке: мы никогда не оставляем мусор после себя. Маша подметала в лодке веником, в который она безжалостно обратила полученный ею от Стеньки букет. Сошки и палку для подвешивания котелка Маша оставила в лодке, чтобы нас поблагодарили те, кому придется в ней плавать после нас. "Чертовы пальцы", ракушки и всякий мусор Маша вымела за борт, а позвонок ихтиозавра протянула мне:
- Это вам, дядя Сережа, на память.
- Все?
- Все!
Маша начала кискать Маскотта. Он мяукал, забившись в самый задний уголок своего убежища, и не хотел его покидать. Достать рукой Маша его не могла, попробовала выгнать палкой - кот злобно ворчал…
- Ну и оставайся тут! - пригрозила Маша. - Мы уходим. Больно ты нам нужен.
Кот не появился и после этой угрозы. Маша печально вздохнула, огорченная изменой, и, в заключение, раздала всем нам по одной расписной ложке, а себе оставила две. Мы посмотрели на нее с завистью, вполне понятной.