* * *
Их особенно сблизил день 9 Мая - двадцатая годовщина со дня победы над гитлеровцами.
Еще утром, после завтрака, Виталий Андреевич надел пиджак со всеми наградами, и восхищенный Сережа читал на медалях надписи: "За оборону Москвы", "За взятие Берлина", приглядывался к югославским, польским крестам… У Виталия Андреевича были, кроме ордена Красного Знамени, еще и две медали "За отвагу", и от них Сережа просто не мог оторвать глаз. "Другую медаль, - думал он, - можно получить и в штабе, а эти - только действительно за отвагу на поле боя". Про себя он решил, что непременно расспросит отчима об истории наград.
Кирсанов, Раиса Ивановна и Сережа вышли во двор. В саду белый цвет так облепил ветки, что они стали похожи на тугие початки. Буйно, махрово цвела сирень. С Дона тянуло свежим ветерком.
Они вышли на главную улицу. Ее зеленая стрела упиралась в телевизионную вышку, тянувшуюся к нежно-синему небу.
Виталий Андреевич любил свой город: тихие аллеи Пушкинской улицы, особнячки Нахичевани - каждый на свой лад, широкие проспекты, словно потоки, вливающиеся в Дон.
Военная судьба забрасывала Кирсанова и в сказочную Фергану, и в красавицу Вену, но он всегда как о величайшем счастье думал о возвращении в родной Ростов. Пусть к его руинам, но все равно в город, любимый с детства. Эта любовь удесятерилась позже, потому что Виталий Андреевич вместе с другими заново отстраивал его: сначала в воображении, потом на ватмане.
Расчищал во время субботников перекореженную бомбежками набережную, позже - строил проспект Ленина и Зеленый театр, Дворец культуры сельмашевцев и кафе "Белая акация".
Сейчас, когда Кирсанов шел по улице Энгельса, его не оставляло чувство гордости: вот какой мы ее сделали!
Еще в детстве знал Кирсанов все закоулки Ростова: вброд переходил речку Каменку, продирался сквозь парковые заросли у аэропорта, на пароме переправлялся на "левбердон" - так называли они левый берег Дона, облазил владения Ботанического сада и зоопарка.
В юные годы, работая слесарем на Сельмаше, свободные часы просиживал в библиотеке на тихой Книжной уличке, бегал в драмтеатр смотреть Марецкую и Мордвинова…
"Хорошо бы, - думал Виталий Андреевич, - передать и Сереже эту привязанность к родному городу. Чтобы потом, куда ни привела судьба парня, с нежностью вспомнил он памятник великому поэту на Пушкинском бульваре, где у священного гранита вечерами читают свои стихи молодые поэты…"
…Они миновали фонтан на Театральной площади - Гераклы терпеливо держали на плечах огромную чашу, миновали распахнутый вход в Парк Революции и по Советской улице дошли до Вечного огня, недалеко от памятника Марксу.
Люди шли сюда с цветами. Пионерские отряды приносили клятву верности погибшим.
Пожилая женщина во всем черном долго стояла у огня, и слезы, казалось, прокладывали неизгладимые борозды на ее щеках.
Виталий Андреевич крепко сжал плечи Сережи, и тот доверчиво прижался к нему.
Позже они сидели на балконе.
Внизу отражались в затоне высокие, стройные колонны элеватора, разливалось курчавое половодье рощ. Насколько хватало глаз, вольно раскинулся Дон, прихотливыми извивами уходил в предвечернюю синеву, По железному арочному мосту прошел поезд на Батайск: проворной искрой промелькнули меж пролетов освещенные окна вагонов, и перестук колес, замирая, улегся вдали, как эхо.
Весь день был таким, что сейчас Виталию Андреевичу захотелось повести с Сережей разговор, как со взрослым, и он качал рассказывать о фронтовой жизни, а потом спросил:
- Ты мог бы совершить такой подвиг, как Александр Матросов!
Сережа помедлил:
- Не знаю. Хотел бы.
Гулко перекликались теплоходы, зажглись рубиновые огни бакенов посреди реки. Медленно и упрямо тянулась против течения длинная баржа. В сторону Старочеркасска, много выше зеленых маковок собора, пролетел пассажирский самолет.
- "ИЛ-18", - безошибочно определил Сережа и, по своему обыкновению, без перехода заговорил о совершенно неожиданном, но, видно, уже занимавшем его: - Я понимаю, если ребенок похож на мать: она его родила. Но мне неясно, почему он иногда бывает похож на отца!
Вот странное сочетание взрослых и детских представлений!
Днем, фотографируясь с матерью в парке, он очень старался придать своему лицу какое-то особое, значительное выражение. А потом сокрушался:
- Лучше б я остался со своим лицом!
…Появилась Раиса Ивановна:
- Мужчины! Мыть руки и - за стол. Хотя нет, спустись, Сережа, в магазин, возьми у тети Шуры сосиски.
Внизу, в их доме, - гастроном. Очень скоро продавщицы стали узнавать Раису Ивановну, а черноглазая веселая Шура даже оставляла иногда ей, вечно спешащей, что-нибудь повкуснее.
Сережа возвратился минут через десять сердитый и взлохмаченный:
- Никогда больше не посылай меня на нечестное дело.
- Это что еще за новости! - возмущенно посмотрела Раиса Ивановна.
- Я зашел в магазин и говорю: "Теть Шура, дайте сосиски". А она так строго, фальшивым голосом:
"Нет никаких сосисок!", А сама тиха: "Сейчас заверну, плати". Тогда я не выдержал и громко спросил: "Почему вы даете их не всем и притом тайно!".
Раиса Ивановна охнула и всплеснула руками:
- Да что же это за недомыслие и донкихотство! Неужели нельзя в твоем возрасте сообразить!..
- Протестую! - сделал энергичный жест рукой сверху вниз Сережа.
Виталий Андреевич стал на его сторону:
- Правду сказать, Раюша, мне тоже было бы не по душе подобное поручение.
Она обиженно замолчала: "Проявлять такое благородство легче, чем пойти и выстоять в очереди". Но позже она решила, что действительно не очень-то последовательна: терпеть не могла черты "доставалы" у своего первого мужа, а вот мальчишку послала…
…Перед сном Сережа сказал Виталию Андреевичу:
- Ни за что, - он раздельно произнес эти слова, - ни за что не буду пользоваться черным ходом!
- И правильно. Ты должен быть в десять раз честнее нас, в сто раз смелее.
- Но у тебя столько орденов… - Сережа впервые сказал "тебя".
- Дело не только в них… Каждый день быть смелым гораздо сложнее.
- Как это!
- Защищать правду. Везде. Чего бы тебе это ни стоило.
Мальчик помолчал:
- Постараюсь…
А Виталий Андреевич еще долго не мог заснуть. "Не было ли Рае за материнской спиной легче, чем сейчас!" - с тревогой спрашивал он себя.
Правда, он старался, в чем только мог, помогать, не признавал деление домашней работы на мужскую и женскую… Да и Сережу настраивал так же. Недавно, когда он предложил мальчику до прихода мамы сварить борщ, Сережа фыркнул:
- Это не мужской труд!
Виталий Андреевич посмотрел иронически:
- Значит, превратим маму в рабыню, а сами будем почитывать приключенческие книги!
Сережа не нашел что ответить.
Нет, Рае надо больше помогать…
* * *
Виталия Андреевича очень тревожила потрясающая рассеянность Сережи. Он мог в магазине купить книгу, которая уже была в его домашней библиотеке, собраться пойти в школу в домашних туфлях, часто где-то забывал или терял авторучку, перепутывал расписание, всюду опаздывал.
Виталий Андреевич подарил ему блокнот и заставил записывать все, что надо сделать, приучал пользоваться будильником.
Как-то, отчаявшись, даже накричал возмущенно на мальчишку: тот не выполнил требование матери убрать за собой. Сережа нахмурился:
- Терпеть не могу сердитых!
- Но я же хочу тебе добра. Значит, нельзя требовать!
Мальчик смягчился.
- Можно, но не так сердито. - И еще мягче: - Я понимаю - ты хочешь воспитывать… Был бы я тебе безразличен, ты не тратил на меня свои нервы…
Чувствуя неловкость от официального обращения "дядя Виталий", Сережа стал называть его "Дяви".
- Дяви, у тебя сегодня плохое настроение?
- Да…
- Почему!
- Из-за твоей безалаберности. Ушел в школу и не привел в порядок свою комнату. Посмотри!
Виталий Андреевич открыл дверь в его комнату: на постели валялся глобус, одежда внавал лежала на стуле, стол походил на филиал слесарной мастерской, с той только разницей, что тиски соседствовали с учебником истории, а вылепленный из пластилина марсианин взобрался на рашпиль.
- Подумаешь, большое дело, - дернул плечом Сережа.
- Очень большое… На фронте беспорядок стоил крови. Может, мне убрать за тебя!
Брови у Сережи страдальчески сдвинулись:
- Несчастье на мою голову!
Но все убрал честь по чести.
Первое время он старался лавировать между матерью и отчимом, выискивая те щели разнобойных требований, что могли бы облегчить ему жизнь.
- Мам, Дяви сказал… но я…
- Ну, раз он сказал…
- Дяви, мама почему-то запретила, но я…
- Ну, раз она запретила…
Тогда он бросал Виталию Андреевичу с досадой:
- Не пойму, кто из вас главный!
Виталий Андреевич улыбался:
- Оба главные.
Глаза мальчишки сверкали лукаво.
- Но ты выполняешь все, что говорит мама, - сожалея, чуть ли не сочувственно произносил он. - Значит властвуешь, но не управляешь.
Ах ты ж, хитрюга!
- У настоящего мужчины в доме должен быть патриархат! - невиннейшим голосом замечал он.
- Я люблю твою маму, и мне доставляет удовольствие делать так, как ей хочется… Но важные решения мы принимаем вместе.
- Ты даже с бабушкой дипломатничаешь. В конце концов, должен в доме чувствоваться глава семейства! - настаивал Сережа.
"Должен, не должен… Видно, парень, ты истосковался по "твердой власти"".