Он, конечно, сразу раскусил немудреную хитрость Григория Денисовича. Ну, что ж - тренер… Тренеру положено вселять бодрость в ученика. Всегда. В любых, самых скверных обстоятельствах. Наверно, и сам он, если был бы тренером, вот так же, спокойно и уверенно, вдалбливал бы прыгуну, что волноваться нет причин.
- Твоя задача простая, - продолжал Григорий Денисович. - Покажи свои два двадцать два. И все. Ну, а Тювас… Может, он и два восемнадцать не потянет? Это ведь Олимпиада - не тренировка. Тут, брат, все решают нервы, воля. Ну, а воли тебе не занимать. Помнишь, как ты Рыжова сломил? Вот то-то…
Он задумался, снова глядя на косматые мягкие лапы в окне.
- Странно, - в раздумье продолжал он. - Когда Тювас так прибавил? Помнишь, в Париже он показал два семнадцать - и баста. А раньше - и того меньше - два десять, два двенадцать. И вдруг - такой скачок.
Валерий качнул головой.
- Париж - это же год назад. За год можно и подрасти.
- Можно, конечно, - согласился Григорий Денисович.
Они замолчали.
- Ну, ужинать, - сказал тренер и встал.
Встал и Валерий. Они уже вышли в коридор, когда услышали: в номере звонит телефон. Они остановились. Телефон звонил пронзительно, требовательно.
Тренер вернулся.
- Кто? Кто говорит? - по-английски переспросил он, и Валерий видел, как губы у него сжались в тонкую полоску.
- Друг? - повторил он и удивленно посмотрел на Валерия. - А точнее нельзя?
В трубке застрекотало, и Валерий даже на расстоянии услышал, как мужской голос что-то торопливо объяснял.
- Обманули? - Григорий Денисович весь напрягся. - Как это?
Голос в трубке вновь зачастил, заторопился.
- Так, - вдруг совершенно спокойно сказал Григорий Денисович. - Так. Все понятно.
Он отнял трубку от уха - в ней пели частые гудки - неторопливо положил ее и повернулся к Валерию.
- Ясно? - Глаза его были злыми и насмешливыми сразу.
Валерий глядел удивленно. Что случилось?
- Нас обманули, как слепых котят, - сказал тренер. - Этот таинственный друг, - он ткнул рукой в трубку, - говорит, что планка стояла два метра десять! Понял? Десять, а не восемнадцать!
Валерий молчал. Черт побери! Как просто. И как подло! Да, лишить покоя, уверенности…
- А кто звонил? - спросил он. Помолчал в раздумье. - Не Рассел Смит?
Ему как-то сразу понравился молодой негр.
Тренер развел руками.
- Не исключено. Хотя… вряд ли… Но "папаша"-то! "Папаша Симон"! Такой симпатичный! Такой ласковый! Ну и пройдоха! Ну и подлец! Придумал же - психологический нокаут.
- Да! - Валерий засмеялся. - Ничего не скажешь: психолог!
С души сразу как камень свалился. Сердце стучало четко и свободно. И казалось, начнись состязания вот сейчас, сию минуту, - он взял бы и два двадцать, и два двадцать пять, а может, и мировой рекорд побил бы.
"Ну, держись, Тювас! - с радостной яростью и азартом подумал Валерий. - Завтра встретимся!"
НОВЫЙ СТОРОЖ
Дядя Федя ушел на пенсию.
Всем нам было жаль расставаться со стариком. За многие годы он так сжился с нашим маленьким заводским стадионом, что, казалось, трудно даже представить зеленое футбольное поле и гаревые дорожки без него. И жил он тут же, в небольшой комнатушке под трибуною.
Мы часто забегали к нему: то за футбольным мячом, то за волейбольной сеткой, то за секундомером, гранатами, копьем или диском.
Дядя Федя был сторожем и "смотрителем" нашего заводского стадиона. Он подготавливал беговые дорожки, весной приводил, как он говорил, "в божеский вид" футбольное поле, подстригал траву, красил известью штанги; разрыхлял и выравнивал песок в яме для прыжков; следил за чистотой и порядком - в общем, делал все, что требовалось.
Сам он называл себя "ответственным работником", потому что (тут старик неторопливо загибал узловатые пальцы на руке) рабочий день у него ненормированный, как, скажем, у министра, - это раз; за свой стадион он отвечает головой, как, к примеру, директор за свой завод, - это два; а в-третьих, без него тут был бы полный ералаш.
И вот четыре дня стадион без "хозяина". Мячи, сетки, копья, рулетки и секундомеры временно выдавала секретарь-машинистка из заводоуправления. Она деликатно брала гранату самыми кончиками тоненьких пальчиков и клала ее в ящик так осторожно, словно боялась, что граната взорвется.
В каморке под трибуной, раскаленной отвесными лучами солнца, было душно, как в бане, но машинистка всегда носила платье с длинными рукавами, чулки и туфли на тоненьком каблучке. Когда она приходила на работу и уходила домой, на земле от этих каблучков оставались два ряда глубоких ямок.
- Осиротел наш стадион, - вздохнул Генька, лежа в одних трусиках на скамейке, на самом верху трибуны.
Мы молча согласились с ним.
Генька очень любил загорать и уже к началу лета становился таким неестественно черным, что однажды школьники даже приняли его за члена африканской делегации, гостившей в то время в Ленинграде.
- Говорят, скоро новый сторож прикатит, - переворачиваясь на левый бок, сообщил Генька.
Он всегда узнавал все раньше других.
- Говорят, аж из-под Пскова старикашку выписали, - лениво продолжал Генька и легонько отстранил Бориса, чтобы тот головой не бросал тень ему на ноги. - В Ленинграде, видимо, специалиста не нашлось…
Генька на прошлой неделе получил сразу два повышения: стал токарем пятого разряда и прыгуном третьего. Теперь он очень зазнавался и считал, что токарь четвертого разряда - это не токарь, а на спортсменов-неразрядников вообще не обращал внимания.
Мы знали это и при случае подтрунивали над Генькой, но сейчас воздух был таким теплым и ветерок так чудесно обвевал тело, что все размякли и спорить не хотелось. Да к тому же мы любили дядю Федю, поэтому к его будущему заместителю - кто бы он ни был - заранее относились недоверчиво. Второго такого, как дядя Федя, не найдешь.
Но постепенно нам надоело ворчание Геньки. Даже самый невозмутимый из нашей компании - Витя Желтков - и тот не вытерпел.
- Что тебе покоя не дает старикан?! - сказал он Геньке. - Еще в глаза не видал, а уже прицепился…
Время было раннее. День будний. На стадионе, кроме нас пятерых - никого. Только несколько мальчишек на футбольном поле упрямо забивали мяч в одни ворота. Мы работали в вечернюю смену и уже с утра пропадали на стадионе.
Занятия нашей заводской легкоатлетической секции проводились два раза в неделю, но в эти чудесные летние деньки мы пользовались каждым свободным часом для добавочной самостоятельной тренировки. Наши тоненькие тетрадочки - "дневники самоконтроля", которые мы недавно завели по совету инструктора и аккуратно вписывали в них все свои тренировки, - уже кончались, а Желтков залез даже на обложку.
- Приедет какой-нибудь старый глухарь, - ворчал Генька, переворачиваясь на другой бок. - В спорте ни бе, ни ме, ни кукареку. Он в деревне, наверно, гусей пас, а тут ему стадион доверяют…
- Смотрите! - перебил Геньку Борис Кулешов, самый авторитетный в нашей пятерке друзей.
Отличный револьверщик, чемпион завода по прыжкам, он был, в противоположность Геньке, застенчивым, как девушка, и то и дело в самые неподходящие моменты густо краснел, что очень огорчало его.
Все приподняли головы со скамеек.
По футбольному полю неторопливо шел маленький, щупленький старичок, с лицом буро-красным, как кирпич, и длинными, вислыми усами. Он был, несмотря на жару, в черном, наглухо застегнутом пиджаке, в картузе и сапогах. За стариком плелся высокий парень, неся в одной руке огромный деревянный не то чемодан, не то сундук, а в другой - узел, из которого выглядывала полосатая перина.