Всего за 104.9 руб. Купить полную версию
Девушка взглянула на Прохора Матвеевича серьезно и с уважением, легкомыслие исчезло с ее лица, между бровями появилась тонкая складка.
– В госпитале у нас один старшина лежит, – сказала она. – Просил обязательно разыскать старого моряка, настоящего. Какое-то морское дело у него, никому не хочет доверить – моряка требует.
Прохор Матвеевич, ясное дело, пошел. Свои веревки и рогожи он оставил на подоконнике вестибюля, затем облачился в белый халат и вслед за девушкой поднялся по лестнице на второй этаж.
На этой лестнице и переломилась жизнь Прохора Матвеевича. Великий мастер сочинять и рассказывать разные удивительные истории, он сам угодил в такое приключение, в такую историю, что сразу и поверить нельзя.
Следом за фельдшерицей он вошел в палату. Койка старшины стояла в глубине, у окна. Старшина дремал, под одеялом угадывалась его толстая неподвижная нога в лубках и гипсе. Его лицо понравилось Прохору Матвеевичу – серьезное и не очень уж молодое, лет на тридцать пять. Ранение не оставило на лице особо заметных следов, только легкую желтизну и синеватые тени в подглазьях – человек, значит, крепкий, упорный. И выбрит гладко и ногти чистые – аккуратный человек, хороший служака! Чтобы разглядеть все это, Прохору Матвеевичу понадобилось не больше секунды: боцманский глаз – наметанный. Приметил он также на руке старшины татуировку – старинный рисунок, забытый лет уж пятнадцать назад: значит, служит давно.
Девушка легонько тронула раненого за плечо. Он открыл глаза.
– Ну вот, привела моряка, – звонко сказала она. – Самый настоящий, лучше не бывает. Первый сорт!
И в ее глазах вдруг опять блеснуло такое веселое озорство, что Прохор Матвеевич даже опешил слегка – уж не для смеха ли позвали его сюда?..
Нет, совсем не для смеха! Когда веселая девушка ушла, старшина сказал:
– Большое у меня к вам дело, папаша! Серьезное дело, морское. Только давайте познакомимся для начала. Рябушенко моя фамилия. Из дивизиона катеров.
Взгляд его, устремленный на Прохора Матвеевича, был напряженным, даже испытующим. Старик понял, что дело действительно очень большое.
Познакомились. Прохор Матвеевич не счел для себя унизительным показать старшине документы о службе, а старшина не счел бестактным внимательно их просмотреть.
– Да! – сказал он. – Правильно! Не ошиблась на этот раз, того человека и привела, которого я искал. Она многих уже водила ко мне, да все не те попадались. А вам, папаша, я вижу, довериться можно.
– Уж не знаю, что и сказать, – скромно ответил Прохор Матвеевич. – Шестьдесят с лишним лет живу на свете, никого еще не обманул покуда. Бог миловал.
– Нагнитесь ко мне, папаша, – сказал старшина. – Об этом деле вслух кричать не годится. Вы, папаша, о камне о севастопольском знаете?
– Я да не знаю! – усмехнулся Прохор Матвеевич с таким видом, с каким усмехнулся бы Пушкин, если бы его спросили, читал ли он "Евгения Онегина".
Старшина понизил голос до шепота:
– И что ему время пришло, тоже знаете? А я вот здесь без ног лежу. И раньше чем месяца через три не выйду… Смотрите сюда, папаша.
Старшина сунул руку под подушку и вытащил какой-то сверток.
Он размотал тряпку, потом начал разворачивать жестко шуршащий пергамент. Все это он делал очень медленно и бережно, а Прохор Матвеевич замер и затаил дыхание, устремив на сверток неподвижные, округлившиеся глаза. Прохор Матвеевич уже сообразил, понял, но поверить не смел! Когда старшина снял пергамент, Прохор Матвеевич, побледнев, выпрямился и вытянул руки по швам: перед ним был севастопольский камень – плоский гранитный осколок, матово поблескивающий в изломе.
Через десять минут Прохор Матвеевич вышел на улицу. Камень лежал во внутреннем кармане его кителя против сердца, и старику казалось, что действительно камень этот горяч каким-то своим внутренним жаром.
В сквере старик присел на скамейку, чтобы немного опомниться. День был весенний, солнечный, пахучий, со свежим ветром, шумящим в молодой листве, море светилось ярко-синим пламенем, а вдали кипело барашками, грохотал накат, разбиваясь о набережную. Прохор Матвеевич ничего не видел, не слышал, не замечал. Мысли его путались, он испытывал чувство растерянности и смятения, подобное тому, какое испытал бы художник, увидев, что нарисованный им портрет ожил на полотне и грозит пальцем. Мимолетно вспомнил Прохор Матвеевич о своих веревках и рогожах: там остались, на подоконнике, – и сейчас же опять забыл. Какие уж тут веревки!..
Он ощупал внутренний карман кителя. Камень был здесь, на груди, – севастопольский камень, чудесно родившийся из его слов. Прохор Матвеевич – творец камня – отвечал теперь своей морской флотской честью за весь его путь, за его возвращение в Севастополь! От Прохора Матвеевича началась легенда, ему же судьба приказала достойно закончить ее. Старик попал во власть собственного творения.
Странным и смутным пришел он домой, в свою комнатушку. С удивлением осмотрел он стены, потолок, белые подоконники, украшенные цветными салфетками. Здесь просидел он целых два года без малого! Да разве в такое время здесь, рядом с дородной и теплой вдовой Ариной Филипповной, его настоящее место?
Он достал из корзины свой старый рюкзак. С потемневших пряжек сыпалась тонкая ржавая пыль, когда он протягивал ремни. Рюкзак давно отдыхал на кавказском берегу в ожидании своего часа. Прохор Матвеевич уложил две пары белья, табак, бритву, мыло, полотенце, хлеб, консервы. Больше ему ничего не нужно было в дорогу.
Передавая квартирной хозяйке ключи, он сказал:
– Побереги, Арина Филипповна, вещи мои. А если через три месяца не вернусь за ними, тогда возьми себе. Наследников у меня других нет.
– Что случилось, Прохор Матвеевич? – воскликнула хозяйка, с недоумением и страхом глядя на его походный костюм и на рюкзак за плечами. – Куда это вы собрались? А я сегодня как раз вареники затеяла – ваши любимые.
– Спасибо, – суровым и твердым голосом ответил Прохор Матвеевич. – Но только мне ждать нельзя. Дело большое, Арина Филипповна. Если, бог даст, все обойдется благополучно, переедем в Севастополь.
Он поцеловал хозяйку и ушел не оглядываясь.
Так севастопольский камень, а вместе с ним старый боцман Прохор Матвеевич Васюков начал свой путь к Севастополю.
...
УДОСТОВЕРЕНИЕ
"Дано сие Васюкову Прохору Матвеевичу, старому военному черноморцу в отставке в том, что он действительно имеет задание доставить севастопольский камень в город Севастополь и уложить означенный камень на его место".
Под этим удивительным документом, который наверняка займет видное место в Севастопольском музее Отечественной войны, значились надлежащие подписи – да еще какие подписи! – и стояла военная гербовая печать.
Вы хотите спросить, каким образом ухитрился Прохор Матвеевич получить столь необычное удостоверение? Конечно, никто другой не смог бы этого сделать, но ведь не зря же старик целых сорок пять лет прослужил на Черном море. Во флоте люди умеют понимать друг друга с полуслова, поэтому отставной мичман Прохор Матвеевич и его давнишний знакомый – седой контр-адмирал сговорились в десять минут. Бумага была подписана и печать приложена.
С этим удостоверением в кармане отправился Прохор Матвеевич на Керченскую переправу.
Все, что оставалось у него позади – тихий приморский городок, комнатка в десять квадратных метров, теплая вдова Арина Филипповна с ее борщами и варениками, – все это отодвинулось далеко, в дымку, в туман, словно прошел уже целый год. Зато ясен и суров был путь впереди: Керчь, крымская земля, Севастополь!
Прохор Матвеевич мог бы вполне искренне поклясться, что камень на его груди нагревается сильнее и сильнее с каждым днем. Камень не давал ему покоя, даже во сне тревожил, но зато поддерживал в нем такую бодрость и силу, что Прохор Матвеевич чувствовал себя помолодевшим лет на пятнадцать. И когда приходилось вытаскивать застрявшую машину или орудие, он наравне со всеми молодецки напирал плечом, не испытывая при этом ни одышки, ни сердцебиения.
"Вот где, оказывается, настоящий-то курорт!" – посмеивался он про себя.
Вскоре в журнале одного из катеров появилась запись о переправе через пролив севастопольского камня на основании удостоверения номер такой-то…
Прохор Матвеевич вступил на крымскую землю.
Приморская наступала неудержимо, и Прохор Матвеевич никак не мог догнать фронта, который все время уходил от него вперед, на запад. То не берут на машину – перегружена, то испортится что-нибудь в машине – значит, сиди, жди или голосуй на другую. Много было у Прохора Матвеевича и других задержек в пути. Не везде сразу понимали документ, приходилось обращаться к ошалевшим от бессонницы комендантам – объяснять, доказывать, предъявлять в дополнение к документу самый камень. И душой отдыхал Прохор Матвеевич, только очутившись опять в кузове какого-нибудь грузовика, – упирается в лицо, захлестывает дыхание плотный и упругий от скорости ветер, и с каждым километром Севастополь ближе.
Многое повидал в пути Прохор Матвеевич: развалины городов, пепел сожженных деревень, братские могилы замученных. Но видел он по обочинам дорог и бесчисленные колонны немецких автомашин, обгоревшие или развороченные снарядами туши танков, повозки, автобусы, обломки самолетов, еще не зарытые трупы немцев, тысячные толпы пленных с мертвыми, пустыми глазами на позеленевших лицах. В сердце Прохора Матвеевича менялись то гнев, то месть, то жалость, то ликование и радость.