* * *
Небольшая, с низким потолком комната факультетского парткома заполнена людьми до предела. В разных концах сидят Горбанев и Новожилова, ближе к столу секретаря парткома - Елизавета Белых, возле шкафа с книгами, привалившись к нему плечом, - Леон Вартанов.
Лиля нервничает, но успевает отметить, что на Белых затрапезное платье ("жалость вызвать хочет"), а на секретаре парткома - преподавательнице Жигулиной - кожанка. Гладкие волосы ее зачесаны по-мужски ("как во времена военного коммунизма").
Жигулиной лет под сорок, лицо у нее словно со старинной картины: строгие, аскетичные глаза, темные дуги бровей. И имя древнее - Агния.
На фронте она была заместителем командира полка по хозяйственной части. Вернувшись с войны, узнала, что муж, работавший в тылу, уехал с молодой женщиной, предоставив Агнии заботу о двух сыновьях-подростках.
- …Прошу не курить, - хрипловатым голосом потребовала Жигулина, развязывая тесемки папки с персональным делом коммуниста Горбанева. - К нам поступило заявление от учительницы Елизаветы Агафоновны Белых. - Жигулина извлекла из папки длинную узкую бумагу и зачитала ее. - У вас есть какие-нибудь добавления, товарищ Белых?
Елизавета встала. Веки у нее косого разреза, как у курицы, и она недоверчиво поглядывала вбок. Вдруг глаза ее наполнились слезами.
- Я надеюсь на вашу защиту, - обратилась она к Жигулиной, сложив руки перед собой, - помогите сохранить семью… У нас с Тарасом много общего… Ребенок нуждается в отцовской ласке… Я сама росла полусиротой, знаю, что это… Моральный облик товарища Горбанева высокий… Просто он запутался, попал в сети… А любит меня… вот, - Белых достала из кошелька письмо, присланное ей Тарасом с фронта, и прочитала вслух строки из него.
Прижав письмо к груди, патетически закончила:
- Я ему все прощу!
Лиля посмотрела с возмущением: "Она простит! Сделала ему столько подлостей и простит!" Но цитата из письма ее задела.
- Внесите ясность, - холодно обратилась Жигулина к Горбаневу.
Лицо Тараса стало смертельно бледным:
- Я Елизавету не люблю. Письмо это написано мной непродуманно… А расписался потому, что она обещала вскоре развестись. Новожилова ни в чем не виновата. Она не знала о фиктивном браке.
- Люблю, не люблю! - взорвалась Жигулина. - У вас есть дочка, и о ней прежде всего следует думать. Ну, а вы, Новожилова, что изволите сказать?
Лиле было и горько и стыдно. Гордость ее уязвляло такое разбирательство, такое обращение к ней. Но как-то надо было выручать Тараса, ему могут покалечить жизнь. Вероятно, лучше всего взять вину на себя. Новожилова гордо вскинула голову:
- Изволю… Я люблю его, а любовь не судят! - с вызовом сказала она.
Все в комнате зашевелились, повернулись к Новожиловой: кто смотрел с любопытством, кто осуждающе. Иронически глядел Вартанов, с ненавистью - Белых, только Тарас опустил голову еще ниже.
- Разве можно, - продолжала Лиля, - заставить человека жить с нелюбимой? Брак без любви - это безнравственно.
Жигулина с острой неприязнью смотрела на девицу, позволяющую себе поучать их вместо того, чтобы виниться. Ишь, развесила локоны до плеч, надела вышитое платье, понасовала вату на плечах. Вот такие хищницы…
- Этой морали набрались вы, оставшись на оккупированной территории? - зло спросила Жигулина.
- Нет, я этой морали у Энгельса набралась… А что касается оставшихся на оккупированной территории, то на ней, и это должно быть вам известно лучше моего, оказалось, не по своей вине, восемьдесят миллионов. Так всем им будете выражать недоверие, всех подозревать в перерождении, забрасывать грязью?
Красивое лицо Жигулиной покрылось красными пятнами. Она и сама почувствовала, что допустила бестактность, отнеслась к этой девчонке предвзято. Та ее просто раздражала. Но, желая оставаться справедливой, Жигулина уже мягче сказала:
- Я так не думаю обо всех. Что касается вашей роли в истории, которую мы сейчас разбираем, то, полагаю, товарищи члены парткома, правильным будет, если этим сначала займется комсомольская группа и там решат, что нравственно, а что безнравственно.
Члены парткома согласились.
- Товарищ Горбанев, - обратилась она к Тарасу, и в ее голосе прозвучал металл, - вы, надеюсь, немедленно заберете свое непродуманное заявление из суда?
- Заберу, - едва слышно, покорно пообещал Тарас и стал противен Лиле. Разве поступил бы так Максим Иванович?
- Тогда, - удовлетворенно кивнула Жигулина, - мы ограничимся выговором за неискренность.
И с этим все согласились.
Елизавета шагала на вокзал легкой, летящей походкой. "Ничего, - думала она торжествующе, - приползешь ко мне как миленький. Еще будешь молить, чтобы приняла… Эта Лилька - "нравственно-безнравственно"… Надо написать письмо и в ее комсомольскую организацию… Благородная нашлась…"
…Жигулина возвращалась домой медленно. У нее нестерпимо болела голова, казалось, налилась свинцом. Черт возьми, на какие склоки приходится тратить время. Но разве это склоки? Общество обязано защищать свою чистоту, ограждать себя от распутства, - бороться за семью… Хотя Белых не вызывает ни симпатии, ни доверия. И что это за способ - вот таким образом возвращать себе мужа… Ну, а если вдруг вспыхивает любовь? И этот случай у Новожиловой и Горбанева? Никаких "вдруг" и "вспыхивает"! Все это - грани бытового разложения. А если положиться на самотек - стихия легкомыслия прорвет дамбы, захлестнет…
Печально шла одна пустынной улицей Лиля. "Кто дал вам право, - мысленно опрашивала она, - вламываться вот так в душу? Разве можно силком соединить Тараса с Елизаветой?"
Лиля остановилась: а если можно? И потом, он, видно, совсем не думает о ее переживаниях, гордости… Только о себе… Никогда не утешит… Что это? Черствость? Эгоизм? Конечно, она покривила душой, сказав, что любит его… Но, может быть, это еще придет?
…Вартанов ехал в переполненном, сильно раскачивающемся трамвае, держась за брезентовые поручни. Шапка пирожком делала Леона солиднее и старше. "Комсорга в группе Новожиловой, - сердито думал он, - надо менять. Либерал Петухов ни к черту не годится! Все тянет с персональным делом Новожиловой, одно твердит: "Она хорошая комсомолка". А эта "хорошая комсомолка" работала на врагов, а теперь влезла в чужую семью. Букетик!"
Глава девятая
Чем ближе узнавал Максим Константина Прокопьевича, тем большим уважением проникался к нему. Чувство Максима к Костромину стало походить на сыновнее - рано лишившись отца, он теперь словно бы восполнял то, что прежде не было дано ему жизнью. Но и преклонялся перед человеком кристальной порядочности, незаурядного ума, бесконечно преданного науке, ничего не ждущего от нее для себя лично.
По цельности своей натуры этот беспартийный профессор напоминал Максиму дивизионного комиссара Новожилова: та же внутренняя сила, те же неколебимые нравственные устои, чурание крикливости, показных действий. К любому общественному поручению относился он очень серьезно, на открытых партийных собраниях выступал редко, но всегда предельно честно. Васильцов с готовностью дал бы ему рекомендацию в партию, однако не счел возможным сделать профессору такое предложение.
Костромин родился в семье мелкого служащего конторы фабриканта Асмолова, рос, судя по его рассказам, мечтательным, худеньким мальчиком. Паралич ног после дифтерии на время приковал ребенка к постели, и он много читал… Потом болезнь отступила. В реальном училище Костя писал превосходные сочинения по литературе и был равнодушен к математике. Но в пятом классе в нем проснулся острый интерес к… астрономии и размышлениям о жизни. Как-то на окраине Ростова он стоял у глинистого обрыва и вдруг подумал: "Вот это и есть конец света?" Но сразу же возникла и другая мысль: "А за этим концом есть новый конец".
Потом началось увлечение историей. И только в седьмом классе В жизнь Костромина ворвалась математика, когда на контрольной он совершенно неординарно решил задачу и почувствовал вкус поиска, прелесть открытия.
Жизнь не щадила Костромина: рано умерли родители, погибли при гитлеровской бомбежке жена, сын, и теперь Константин Прокопьевич жил с очень преданной ему сестрой Серафимой, оставшейся, из-за волчанки на лице, старой девой.
Его часто мучила нога - открывалась рана, но Костромин стоически переносил это, и о физических недомоганиях профессора на кафедре никто, кроме Васильцова, не знал.
Несмотря на больную ногу, Константин Прокопьевич любил дальние прогулки. Вероятно, в ходьбе мысль его работала напряженнее. Даже в небольшой комнате, примыкающей к кабинету заведующего кафедрой, он умудрялся прохаживаться, при этом тонкие морщины - от вскинутых ко лбу бровей - врезались глубже. В такие минуты ему не мешали рыкание профессора Борщева, шуточки присяжного весельчака Геннадия Рукасова, дым от трубки молчаливого Макара Подгорного. Он взбирался на какие-то внутренние кручи мысли, и все окружающее для него отодвигалось, исчезало, он только месил пальцами кусочек пластилина: то нежно, то задумчиво, то ожесточенно впиваясь в него ногтями.
Лекции Костромина отличались научной строгостью и образностью, отточенностью фраз и ясной аргументацией. Теоремы и термины представали не разрозненно, а как нечто цельное: замечания, делаемые профессором по ходу доказательства, относились и к современным методам, как он любил говорить, "на всем глобусе".