…Ауфзееркой в детском блоке была Эльза Шульц, деревенская девушка лет двадцати трех. У Эльзы грубоватое, простое лицо, сильные, в гусиных пупырышках, руки. После нескольких бесед с Эльзой Женя составила ясное представление о ней. Шульц со школьной скамьи мечтала стать учительницей. Но однажды ее вызвал руководитель местной организации "Союза немецких девушек" и сказал, что Эльзе, как истинной немке, следует идти на службу в СС. Таков ее долг. В семье бауэра Шульца боготворили Гитлера, считали его отцом отечества, и Эльза с энтузиазмом согласилась выполнять долг.
Но то, что она увидела, попав надзирательницей в лагерь, было невыносимо для неиспорченной натуры Эльзы.
- Фюрер об этом ничего не знает, - убежденно говорила Шульц Жене, - от него скрывают.
Время шло, и, видно, Эльзе становилось ясно, что приказы об истреблении людей идут из Берлина.
- Да как же это так, как же это? - смятенно бормотала она. Женя Климова убедила Эльзу, что надо помочь Оле и ее ребенку.
Иногда Эльза давала Жене немецкие газеты, где сквозь барабанный бой, пропагандистские уловки проступали сведения об отступлениях и поражениях фашистских войск. Оставалось только вышелушить их из фальшивой упаковки и распространить по лагерю.
Теперь Оле в прачечную приносили то печеную картофелину, то кусочек сахара для малыша. Славка добыла ей снятое молоко; норвежка Анна, у которой недавно - погиб младенец, брала иногда понянчить Толика, чтобы Оля отдохнула, кормила его грудью.
Как-то вечером они все вместе - но каждая на своем языке - приглушенными голосами пропели Интернационал, и его мотив прибавил им силы.
Теперь при встрече с Олей ее товарки шептали:
- Сталинград!
- Дружба…
- Рус!..
И можно было дышать. И Оля после побоев говорила себе: "Не плакать! Ни в коем случае не плакать!" Снова и снова вспоминала Ядвигу…
Теперь она подбадривала Галю, когда та отчаивалась:
- Не показывай мерзавцам своих переживаний.
И приносила ей из прачечной обмылок, мазь от чесотки, выстиранное белье:
- Надо выстоять…
* * *
Однажды к ним в прачечную прислали заключенного из мужского лагеря - починить крышу.
Кровельщик долго, явно не торопясь, делал свою работу, а когда закончил ее, вошел в прачечную, наполненную паром. Это был пожилой человек в рваном ватнике, перетянутом бечевкой, в потертой капелюхе, надвинутой почти на самые глаза. Обращаясь к Оле, он попросил, перемешивая немецкие и русские слова:
- Битэ зэр, будь ласка, дай, доченька, напиться.
- Может, кипяточку дать? - Она с готовностью протянула ему кружку: - Пожалуйста.
- Русская? - встрепенулся кровельщик.
- Русская…
Лицо этого человека показалось ей знакомым. Где она могла видеть эти заячьи, немного вывернутые губы?
Когда мужчина снял капелюху и открыл голову в пегих пятнах, узкий, в морщинах, лоб, Оле на мгновение представился этот человек в армейской гимнастерке с белым, несколько высоко подшитым подворотничком. И вдруг пришла догадка:
- Вы ординарец комбата Аргентова ефрейтор Пузырев!
Мужчина посмотрел недоуменно:
- Так точно!
Он стал напряженно всматриваться в ее лицо.
- А я Скворцова, из санчасти.
Она уже стала забывать свою фамилию и произнесла ее сейчас словно бы чужую.
- Оленька! - пораженно почти прошептал Пузырев. - Так ты и меня под Сталинградом в степи перевязывала и в госпиталь отправляла…
Оля вспомнила: да, было и это. Осколок снаряда угодил ему под ребро, но не глубоко. Она вытащила этот осколок.
- Вот где довелось встретиться, - сокрушенно сказал Пузырев, - под Харьковом снова меня ранило…
- Ольга, - недовольно прошепелявила анвайзерка, - почему белье бросила? Кто за тебя работать будет?
- Погоди, погоди, бабуся, - торопливо заговорил Пузырев и стал объяснять, помогая себе жестами: - Племянницу, вишь, встретил. Ну, онкель я ей, понимаешь? Ненадолго мы, на фюнф минутэн.
Та поняла и, разрешающе кивнув, отошла.
Они прошли в гладильную, присели - Оля на скамейку, Пузырев на пол у стены. Оля стала расспрашивать, кто остался жив, кто погиб. Обрадовалась, узнав, что спасено полковое знамя.
В углу закряхтел Толик. Оля подошла к ящику, переменила Толику пеленки, всунула ему в рот тряпицу, смоченную сладковатой водой.
- А я ведь мужа твоего под Харьковом видел, - сказал Пузырев.
- Какого мужа? - в замешательстве спросила Скворцова.
- Да старшего лейтенанта Жиленко. Он уже батареей командовал…
Оля внутренне сжалась. Пузырев добро улыбнулся, глядя на мальчишку:
- Ну, пацан - точная копия старшего лейтенанта. И беленький такой. А знаешь, как он тебя любит? Я в хате был, когда он моему комбату сказал: "Я Оленьку все равно найду! Не могла она погибнуть!"
В прачечную вошел капо, что привел сюда кровельщика, сердите надвинул на брови серую кубанку:
- Хватит с бабами язык чесать! Айда!
Оля побрела к своему котлу. Ей представилось: сидят они с Анатолием в степи, под Сталинградом, на бруствере огневой позиции. Пахнет остывающей землей, травами. Анатолий осторожно взял Олину ладонь в свою…
- Ты веришь мне? - спросил он.
- Верю, - чуть слышно ответила Оля.
- Это настоящее… Как в "Гранатовом браслете"…
Оля доверчиво положила голову Анатолию на плечо. Пальцы ее несмело притронулись к его губам, волосам.
- Верю, - повторила она.
Где-то недалеко урчали немецкие танки. На Сталинград шли с тяжелым гулом бомбардировщики. Ночное небо прошивали цветные трассирующие пули.
Было ли все это? Неужели он ее до сих пор любит? Или все же повстречал кого-нибудь лучше…
* * *
В кабинете гауптштурмфюрера Гротке горит камин, переливается хрусталем люстра, казалось бы навечно повешены ковры, оленьи рога. У стены подремывает отливающее бордовым лаком пианино. На подоконнике в кремовых горшочках цветут пеларгонии.
Большое окно кабинета выходит на пустырь, и можно не мозолить себе глаза видом плетущихся скелетов, которые приносят только хлопоты.
Гротке, сидя у стола в кресле, поскребывает пальцами вытатуированные у виска маленькие буквы SS - дань юности увлечению нацизмом.
Во дворе раздались крики: "Люфт! Люфт! (Воздух! Воздух!)". Гротке застегнул черную, подбитую мехом шинель, плотнее насунул меховую шапку и вышел на крыльцо.
Из туч вывалился самолет с красными звездами, сделал круг над лагерем. Проклятые скелеты закричали: "Наши!", "Виват!", "Рот фронт!", кинулись обниматься. Вверх полетели платки, рукавицы. Волкодав в страхе прижался головой к порогу. "Надо всех их отправить на "черный транспорт"", - подумал Гротке, имея в виду крематорий.
* * *
Узники догадывались о приближении советских войск по тому, что нацисты перестали впрягать в сани людей, в бурде появилась черная картошка, ауфзеерки реже пускали в ход плеть, запасались гражданской одеждой и нарукавными повязками с красным крестом.
Охранников, кто помоложе, отправляли на фронт, заменяли пожилыми, калечными.
Вести с фронта доходили через подпольный комитет, от мужчин соседнего лагеря на общих работах. Кто-то в канцелярии вычитывал их из газет, кто-то подслушивал радио, разговоры эсэсовцев.
Когда узнавали о событиях на Курской дуге, в Польше, Прибалтике, появлялась надежда остаться в живых. Узники суеверно глушили ее, с тоской поглядывая на густой дым, бесконечно тянувшийся из трубы крематория, на желтый пепел, боясь преждевременной радостью спугнуть приближение воли.
Краснозвездный самолет особенно всколыхнул надежду.
Но у бараков появились бочки со смолой - наверно, немцы будут поджигать. Пошли слухи, что всех уничтожат отравленной водой, подсыпят в пищу цианистый калий…
…Гауптштурмфюрер Гротке получил предписание Гиммлера эвакуировать лагерь. В тот же день Гротке отправил свою семью к тетушке в поместье под Бременом, засинил наколки на виске и принялся энергично выполнять приказ.
В лагере запахло жженой резиной - сжигали машины без горючего, заметая следы, спешно зарывали трупы.
На последнем аппеле Кифер отлаяла неимоверно длинную для нее речь:
- По плану фюрера выпрямляется линия фронта. Великая Германия не может допустить, чтобы вы погибли. Она заботится даже о таких преступницах. Всех эвакуируют в глубь страны. Кто проявит неблагодарность и попытается остаться в лагере, - ауфзеерка стиснула кнут и выставила руку перед собой, - расстрел!..
Ликвидация лагеря длилась почти неделю. Оля оказалась в самой последней колонне угоняемых. Вместе со всеми она поплелась к воротам лагеря. Под бронзовым орлом три немца окунали толстые щетки в ведра и на спине каждой ставили белые масляные кресты.
Со стороны бараков доносились выстрелы, там эсэсовцы расстреливали пытавшихся спрятаться.
Играло на весь лагерь радио. Под звон колоколов передавали песню: "Такая тишина, и повсюду горят свечи".
Худенькая, с желтым восковым лицом, девушка из канцелярии говорила в колонне, что своими глазами читала телеграмму Гиммлера: "Ни один узник не должен попасть живым в руки врага".
Галя зашептала Оле:
- Посадят на баржи и утопят… Или в пути всех порешат…
По заснеженной дороге колонны двинулись на запад. Вдали за спиной виднелось зарево пожарищ. Шелестя, пролетали над головой снаряды, рвались где-то впереди.
Тянулись немцы-беженцы, тащили детские коляски, тачки, санки, загруженные узлами, рюкзаками, мешками, чемоданами. На одном возу поверх тюфяка стояла клетка с белыми кудахчущими курами; следом лениво вышагивала холеная корова на привязи.