Мать Манефу Аксинья Захаровна поместила в задней горнице, возле моленной, вместе с домашней канонницей Евпраксией да с Анафролией. Манефа, напившись чайку с изюмом, - была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, - отправилась в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках в братнином доме: усердно ли богу молятся, строго ли посты соблюдают, по скольку кафизм в день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли на службу сторонние, а затем свела речь на то, что у них в скиту большое расстройство идет из-за австрийского священства: одни обители желают принять епископа Софрония, а другие считают новых архиереев обливанцами, слышать про них не хотят.
- На прошлой неделе, Евпраксеюшка, грех-от какой случился. Не знаю, как и замолят его. Матушка Клеопатра, из Жжениной обители, пришла к Глафириным и стала про австрийское священство толковать, оно-де правильно, надо-де всем принять его, чтоб с Москвой не разорваться, потому-де, что с Рогожского пишут, по Москве-де все епископа приняли. Измарагдушка заспорила: обливанцы, говорит, они - архиереи-то. Спорили матери, спорили, да обе горячие, слово за слово, ругаться зачали, друг с дружки иночество сорвали, в косы. Такой грех - насилу розняли! И пошли с той поры ссоры да свары промеж обителей, друг с дружкой не кланяются, друг дружку еретицами обзывают, из одного колодца воду брать перестали. Грех, да и только!
- А вы как, матушка, насчет австрийского священства располагаете? - робко спросила Евпраксия.
- Мы бы, пожалуй, и приняли, - сказала Манефа. - Как не принять, Евпраксеюшка, когда Москва приняла? Чем станем кормиться, как с Москвой разорвемся? Ко мне же сам батюшка Иван Матвеич с Рогожского писал: принимай, дескать, матушка Манефа, безо всякого сумненья. Как же духовного отца ослушаться?.. Как наши-то располагают, на чем решаются?.. По-моему, и нам бы надо принять, потому что в Москве, и в Казани, на Низу и во всех городах приняли. Разориться Патапушка может, коль не примет нового священства. Никто дел не захочет вести с ним; кредиту не будет, разорвется с покупателями. Так-то!
- Патап Максимыч, кажется мне, приемлет, - отвечала Евпраксия.
- Думала я поговорить с ним насчет этого, да не знаю, как приступиться, - сказала Манефа. - Крутенек. Не знаешь, как и подойти. Прямой медведь.
- Он всему последует, чему самарские, - заметила Евпраксия. - А в Самаре епископа, сказывают, приняли. Аксинья Захаровна сумлевалась спервоначала, а теперь, кажется, и она готова принять, потому что сам велел. Я вот уж другу неделю поминаю на службе и епископа и отца Михаила; сама Аксинья Захаровна сказала, чтоб поминать.
- Какого это отца Михаила? - с любопытством взглянув на канонницу, спросила мать Манефа.
- Михаилу Корягу из Колоскова, - сказала канонница. - Ведь он в попы ставлен.
- Коряга! Михайло Коряга! - сказала Манефа, с сомненьем покачивая головой. - И нашим сказывали, что в попы ставлен, да веры неймется. Больно до денег охоч. Стяжатель! Как такого поставить?
- Поставили, матушка, истинно, что поставили, - говорила Евпраксия. - На богоявление в Городце воду святил, сам Патап Максимыч за вечерней стоял и воды богоявленской домой привез. Вон бурак-от у святых стоит. Великим постом Коряга, пожалуй, сюда наедет, исправлять станет, обедню служить. Ему, слышь, епископ-от полотняную церковь пожаловал и одикон рекше путевой престол господа бога и Спаса нашего…
- Коряга! Михайло Коряга! Попом! Да что ж это такое! - в раздумье говорила мать Манефа, покачивая головой и не слушая речей Евпраксии. - А впрочем, и сам-от Софроний такой же стяжатель - благодатью духа святого торгует… Если иного епископа, благочестивого и бога боящегося, не поставят - Софрония я не приму… Ни за что не приму!..
Меж тем в девичьей светлице у Насти с Фленушкой шел другой разговор. Настя расспрашивала про скитских приятельниц и знакомых, гостья чуть успевала ответы давать. Про всех переговорили, про все новости бойкая, говорливая Фленушка рассказала. Расспросам Насти не было конца - хотелось ей узнать, какая белица сарафан к праздникам сшила, дошила ль Марья Головщица канвовую подушку, отослала ль ту подушку матушка Манефа в Казань, получили ли девицы новые бисера из Москвы, выучилась ли Устинья Московка шелковы пояски с молитвами из золота ткать. Осведомившись обо всем, стала Настя Фленушку расспрашивать, как поживала она после отъезда их из обители.
- Что моя жизнь! - желчно смеясь, ответила Фленушка. - Известно какая! Тоска и больше ничего; встанешь, чайку попьешь - за часы пойдешь, пообедаешь - потом к правильным канонам, к вечерне. Ну, вечерком, известно, на супрядки сбегаешь; придешь домой, матушка, как водится, началить зачнет, зачем, дескать, на супрядки ходила; ну до ужина дело-то так и проволочишь. Поужинаешь и на боковую. И слава те, Христе, что день прошел.
- А к заутрене будют?
- Перестали. Отбилась. Ленива ведь я, Настасья Патаповна, богу-то молиться. Как прежде, так и теперь, - смеялась Фленушка.
- А супрядки нонешнюю зиму бывали? - спросила ее Настя.
- Как же! У Жжениных в обители кажду середу по-прежнему. Завела было игуменья у Жжениных такое новшество: на супрядках "пролог" читать, жития святых того дня. Мало их в моленной-то читают! Три середы читали, игуменья сама с девицами сидела, чтобы, знаешь, слушали, не баловались. А девицы непромах. "Пролог"-от скрали да в подполье и закопали. Смеху-то что было!.. У Бояркиных по пятницам сходились, у Московкиной по вторникам, только не кажду неделю; а в нашей обители, как и при вас бывало, - по четвергам. Только матушка Манефа с той поры, как вы уехали, все грозит разогнать наши беседы и келарню по вечерам запирать, чтобы не смели, говорит, сбираться девицы из чужих обителей. А песенку спеть либо игру затеять - без вас и думать не смей; пой Алексея человека божьего. Как племянницы, говорит матушка, жили, да Дуня Смолокурова, так я баловала их для того, что девицы они мирские, черной ризы им не надеть, а вы, говорит, должны о боге думать, чтоб сподобиться честное иночество принять… Да ведь это она так только пугает. Каждый раз поворчит, поворчит, да и пошлет мать Софию, что в ключах у ней ходит, в кладовую за гостинцами девицам на угощенье. Иной раз и сама придет в келарню. Ну, при ней, известно дело, все чинно да стройно: стихиры запоем, и ни едина девица не улыбнется, а только за дверь матушка, дым коромыслом. Смотришь, ан белицы и "Гусара" запели…
И, увлекшись воспоминаньями о скитских супрядках, Фленушка вполголоса запела:
Гусар, на саблю опираясь…- давно уже проникший на девичьи беседы в раскольничьи скиты.
- А у Глафириных супрядков разве не было? - спросила Настя.
- Как не бывать! - молвила Фленушка. - Самые развеселые были беседы, парни с деревень прихаживали… С гармониями… Да нашим туда теперь ходу не стало.
- Как так? - удивилась Настя.
- Да все из-за этого австрийского священства! - сказала Фленушка. - Мы, видишь ты, задумали принимать, а Глафирины не приемлют, Игнатьевы тоже не приемлют. Ну и разорвались во всем: друг с дружкой не видятся, общения не имеют, клянут друг друга. Намедни Клеопатра от Жжениных к Глафириным пришла, да как сцепится с кривой Измарагдой; бранились, бранились, да вповолочку! Такая теперь промеж обителей злоба, что смех и горе. Да ведь это одни только матери сварятся, мы-то потихоньку видаемся.
- Где ж веселее бывало на супрядках? - спрашивала Настя.
- У Бояркиных, - ответила Фленушка. - Насчет угощенья бедно, больно бедно, зато парни завсегда почти. Ну, бывали и приезжие.
- Откудова? - спросила Настя.
- Из Москвы купчик наезжал, матушки Таисеи сродственник, деньги в раздачу привозил, развеселый такой. Больно его честили; келейница матушки Таисеи - помнишь Варварушку из Кинешмы? - совсем с ума сошла по нем; как уехал, так в прорубь кинуться хотела, руки на себя наложить. Еще Александр Михайлыч бывал, станового письмоводитель, - этот по-прежнему больше все с Серафимушкой; матушка Таисея грозит уж ее из обители погнать.
- А из Казани гости бывали? - с улыбкой спросила Фленушку Настя.
- Были из Казани, да не те, на кого думаешь, - сказала Фленушка.
- Петр Степаныч разве не бывал? - спросила Настя.
- Не был, - сухо ответила Фленушка и примолвила: - бросить хочу его, Настенька.
- Что так?
- Тоска только одна!.. Ну его… Другого полюблю!
- Зачем же другого? Это нехорошо, - сказала Настя, - надо одного уж держаться.
- Вот еще! Одного! - вспыхнула Фленушка. - Он станет насмехаться, а ты его люби. Да ни за что на свете! Ваську Шибаева полюблю - так вот он и знай, - с лукавой усмешкой, глядя на приятельницу, бойко молвила Фленушка.
- Какой Шибаев? Откудова?
- Эге-ге! - вскрикнула Фленушка и захохотала. - Память-то какая у тебя короткая стала, Настасья Патаповна! Аль забыла того, кто из Москвы конфеты в бумажных коробках с золотом привозил? Ай да Настя, ай да Настасья Патаповна! Можно чести приписать! Видно, у тебя с глаз долой, так из думы вон. Так, что ли?.. А?..
- Ничего тут не было, - потупясь и глухим шепотом сказала Настя.
- Как ничего? - быстро спросила Фленушка.
- Глупости одни, - с недовольной улыбкой ответила Настя. - Ты же все затевала.
- Ну, ладно, ладно, пущай я причиной всему, - сказала Фленушка. - А все-таки скажу, что память у тебя коротка стала. С чего бы это?.. Аль кого полюбила?..
Настя вся вспыхнула. Сама ни слова.
- Что? Зазнобушка завелась? - приставала к ней Фленушка, крепко обняв подругу. - А?.. Да говори же скорей - сора из избы не вынесем… Аль не знаешь меня? Что сказано, то во мне умерло.
Как кумач красная, Настя молчала. На глазах слезы выступили, и дрожь ее схватывала.