Глава шестая
По приказу Патапа Максимыча зачали у него брагу варить и сыченые квасы из разных солодов ставить. Вари большие: ведер по сороку. Слух, что Чапурин на Аксинью-полухлебницу работному народу задумал столы рядить, тотчас разнесся по окольным деревням. Все деревенские, особенно бабы, не мало раздумывали, не мало языком работали, стараясь разгадать, каких ради причин Патап Максимыч не в урочное время хочет народ кормить.
В самый тот день, как у Чапуриных брагу заварили, в деревне Ежове, что стоит на речке Шишинке в полутора верстах от Осиповки, собрались мужики у клетей на улице и толковали меж собой про столы Чапуринские. Кто говорил, что, видно, Патапу Максимычу в волостных головах захотелось сидеть, так он перед выборами мир задабривает, кто полагал, не будет ли у него в тот день какой-нибудь "помочи". Но все это нескладно-неладно придуманное тут же ежовским миром и осмеивалось. И в самом деле: захотелось бы Патапу Максимычу в головы, давным бы давно безо всяких угощеньев его целой волостью выбрали, да не того он хочет; не раз откупался, ставя на сходе ведер по пяти зелена вина для угощенья выборщиков. На "толоку" народ собирать ему тоже не стать: мужик богатый, к тому же тороватый, горд, спесив, любит почет: захочет ли миром одолжаться? На что ему "помочь", когда в кармане чистоган не переводится. С добрый час протолковали ежовские мужики, стоя кучкой у клетей, но ничего на дело похожего не придумали. Баба дело решила, да так метко, будто у Чапурина в голове сидела и мысли его читала.
Шла по воду тетка Акулина, десятника жена. Поровнявшись с мужиками, поставила ведра наземь. Как не послушать бабе, про что мужики говорят.
- Эх вы, умные головы, - крикнула она, вслушавшись в мирские речи, - толкуют, что воду толкут, а догадаться не могут. Кто что ни скажет, не под тот угол клин забивает… Слушать даже тошно.
На бабу, как водится, накинулись, осмеяли, кто-то выругал, а муж, тут же стоявший, велел ей идти, куда шла, и зря не соваться, куда не спрашивают.
- Да что вы, лешие, без пути зубы-то скалите? - крикнула Акулина. - Стоят, из пустого в порожнее перекладывают, а разгадать ума не хватает. Знаю, к чему Чапурины пиры затевают.
- Ну, сказывай, коли знаешь! - заговорили мужики.
- У Патапа Максимыча дочери-то заневестились, - сказала Акулина, - вот и сзывает он купцов товар показать. Смотрины будут.
- Ай да тетка Акулина! Рассказала, как размазала! - заголосили мужики.
- А баба-то, пожалуй, и правдой обмолвилась, - сказал тот, что постарше был. - Намедни хозяин при мне на базаре самарского купца Снежкова звал в гости, а у того Снежкова сын есть, парень молодой, холостой; в Городце частенько бывает. Пожалуй, и в самом деле не свадьба ль у них затевается.
Акулина посмеялась над мужиками и пошла своей дорогой к колодцу. Тут по всем дворам бабам ровно повестку дали; все к колодцу с ведрами сбежались и зачали с Акулиной про Чапуринскую свадьбу растабарывать. Молодица из деревни Шишкина случилась тут. Выслушав, в чем дело, не заходя к тетке, к которой было из-за двух верст приходила покланяться, чтобы та ей разбитую кринку берестой обмотала, побежала домой без оглядки, точно с краденым. Как прибежала, так всех шишкинских баб повестила, что у Чапуриных смотрины будут. Из Шишкина бабы, подымя хвосты, по другим деревням побежали кумушкам новость рассказать. И пошел говор про смотрины по всем деревням. Везде про Настю речь вели, потому что нестаточное, необычное вышло бы дело, если б меньшая сестра вперед старшей пошла под венец.
Пущенные Акулиной вести дошли до Осиповки. В одном из мшенников, что целым рядом стояли против дома Чапурина, точили посуду три токаря, в том числе Алексей. Четвертый колесо вертел.
- Слышал, Петруха, у хозяев-то брагу варят, - говорил коренастый рыжеватый парень, стоя за станком и оттачивая ставешок.
- Как не слыхать! - ответил Петруха, весело вертя колесо, двигавшее три станка. - Столы, слышно, хозяин строить задумал. Пантелея Прохорыча завтра в Захлыстино на базар посылают свежину да вино искупать. Угощенье, слышь, будет богатое. Ста полтора либо два народу будут кормить.
- Где ж столы-то рядить? - спросил токарь Матвей. - Я, парень, что-то не слыхивал, чтобы зимой столы ставили. На снегу да на морозе что за столованье! Закрутит мороз, так на воле-то варево смерзнет.
- Мало разве у хозяина изб да подклеток! - заметил Петруха.
- Все ж полутора стам не усесться, - молвил третий работник, Мокеем звали - прозвищем Чалый.
- Очередь станут держать, по-скитски, как по обителям в келарнях странник угощают, - отвечал Матвей. - Одни покормятся и вон из-за столов, на их место другие.
- Разве что так, - молвил Петруха, соглашаясь с Матвеем. - Городовые купцы, слышь, наедут, - прибавил он.
- Пир готовят зазвонистый, - сказал Мокей. - Рукобитье будет, хозяин-от старшую дочь пропивать станет.
Ровно ножом полоснул Алексею по-сердцу. Хоть говорила ему Фленушка, что опричь его Настя ни за кого не пойдет, но нежданная новость его ошеломила.
- В дом, что ли, зятя-то берут? - спросил Петруха.
- Куда, чай, в дом! - отозвался Чалый. - Пойдет такой богач к мужику в зятьях жить! Наш хозяин, хоть и тысячник, да все же крестьянин. А жених-от мало того, что из старого купецкого рода, почетный гражданин. У отца у его, слышь, медалей на шее-то что навешано, в городских головах сидел, в Питер ездил; у царя во дворце бывал. Наш-то хоть и спесив, да Снежковым на версту не будет.
- Снежковых разве жених-от? - спросил Матвей. - Не самарский ли?
- Самарские, по всей Волге купцы известные, - отвечал Чалый.
- Куда ж ему в зятья к мужику идти, - сказал Матвей, - у него, братец ты мой, заводы какие в Самаре, дома, сам я видел; был ведь я в тех местах в позапрошлом году. Пароходов своих четыре ли, пять ли. Не пойдет такой зять к тестю в дом. Своим хозяйством, поди, заживут. Что за находка ему с молодой женой, да еще с такой раскрасавицей, в наших лесах да в болотах жить!
Сильней и сильней напирал Алексей острым резцом на чашку, которую дотачивал. В глазах у него зелень ходенем заходила, ровно угорел, в ушах шум стоит, сердце так и замирает. Тогда только и опомнился, как резцом сквозь чашку прошел.
- Что это ты, Алексей? - с усмешкой спросил его вертельщик Петруха. - Сквозь прорезал.
- Сорвалось! - сквозь зубы молвил Алексей и бросил испорченную чашку в сторону. Никогда с ним такого греха не бывало, даже и тогда не бывало, как, подростком будучи, токарному делу учился. Стыдно стало ему перед токарями. По всему околотку первым мастером считается, а тут, гляди-ка, дело какое.
Зашабашили к обеду. Алексею не до еды. Пошел было в подклет, где посуду красят, но повернул к лестнице, что ведет в верхнее жилье дома, и на нижних ступенях остановился. Ждал он тут с четверть часа, видел, как пробрела по верху через сени матушка Манефа, слышал громкий топот сапогов Патапа Максимыча, заслышал, наконец, голос Фленушки, выходившей из Настиной светлицы. Уходя, она говорила: "Сейчас приду, Настенька!"
- Флена Васильевна, - отозвался с лестницы Алексей.
Она взглянула вниз, опершись грудью о перила и свесив голову.
- Что ты какой? - спросила она вполголоса. - Сам на себя не похож?
- Сойди на минуточку, - сказал Алексей. - Здесь в подклете нет никого - все обедают. Фленушка сбежала в подклет.
- Бог тебе судья, Флена Васильевна, - сказал Алексей. - За что же ты надо мной насмеялась?.. Ведь этак человека недолго уморить!
- С ума, что ли, спятил? - спросила Фленушка. - Чем я над тобой насмеялась?
- Какие речи ты от Настасьи Патаповны мне переносила?.. Какие слова говорила?.. Зачем же было душу мою мутить? Теперь не знаю, что и делать с собой - хоть камень на шею да в воду.
- Да ты белены объелся али спьяну мелешь сам не знаешь что? - сказала Фленушка. - Да как ты только подумать мог, что я тебя обманываю?.. Ах ты, бесстыжая твоя рожа!.. За него хлопочут, а от него вот благодарность какая!.. Так ты думаешь, что и Настя облыжные речи говорила… А?..
- От Настасьи Патаповны доселева я никаких речей не слыхивал, - молвил Алексей. - С тобой у меня разговоры бывали!.. - Вспомни-ка, что ты мне говорила, а вот - готовят пиры, жениха из Самары ждут.
- Только-то? - сказала Фленушка и залилась громким хохотом. - Ну, этих пиров не бойся, молодец. Рукобитью на них не бывать! Пусть их теперь праздничают, а лето придет, мы запразднуем: тогда на нашей улице праздник будет… Слушай: брагу для гостей не доварят, а тебя сведу с Настасьей. Как от самой от нее услышишь те же речи, что я переносила, поверишь тогда?.. А?..
- Поверю, - потупясь, отвечал Алексей.
- Меня попрекать да обманщицей обзывать не станешь?
- Не буду, - проговорил он.
- То-то же. Ступай теперь. Выкинь печаль из головы, не томи понапрасну себя, а девицу красну в пущу тоску не вгоняй.