НОЧИ НА ВИЛЛЕ
Они были сладки и томительны, эти бессонные ночи. Он сидел больной в креслах. Я при нем. Сон не смел касаться очей моих. Он безмолвно и невольно, казалось, уважал святыню ночнаго бдения. Мне было так сладко сидеть возле него, глядеть на него. Уже две ночи как мы говорили друг другу: ты. Как ближе после этого он стал ко мне! Он сидел всё тот же кроткий, тихий, покорный. Боже, с какою радостью, с каким бы веселием я принял бы на себя его болезнь, и если бы моя смерть могла возвратить его к здоровью, с какою готовностью я бы кинулся тогда к ней.
Я не был у него эту ночь. Я решился, наконец, заснуть ее у себя. О, как пошла, как подла была эта ночь вместе с моим презренным сном! Я дурно спал ее, несмотря на то, что всю неделю проводил ночи без сна. Меня терзали мысли о нем. Мне он представлялся молящий, упрекающий. Я видел его глазами души. Я поспешил на другой день поутру и шел к нему как преступник. Он увидел меня лежащий в постеле. Он усмехнулся тем же смехом ангела, которым привык усмехаться. Он дал мне руку. Пожал ее любовно: "Изменник!" сказал он мне. "Ты изменил мне." - "Ангел мой!" сказал я ему. "Прости меня. Я страдал сам твоим страданием, я терзался эту ночь. Не спокойствие был мой отдых, прости меня!" Кроткий! Он пожал мою руку! Как я был полно вознагражден тогда за страдания, нанесенные мне моею глупо проведенною ночью. - "Голова моя тяжела", сказал он. Я стал его обмахивать веткою лавра. - "Ах, как свежо и хорошо!" говорил он. Его слова были тогда, чтό они были! Что бы я дал тогда, каких бы благ земных, презренных этих, подлых этих, гадких благ, нет! о них не стоит говорить. Ты, кому попадутся, если только попадутся, в руки эти нестройные слабые строки, бледные выражения моих чувств, ты поймешь меня. Иначе они не попадутся тебе. Ты поймешь, как гадка вся груда сокровищей и почестей, эта звенящая приманка деревянных кукол, называемых людьми. О, как бы тогда весело, с какою бы злостью растоптал и подавил всё, что сыплется от могущего скиптра полночного царя, если б только знал, что за это куплю усмешку, знаменующую тихое облегчение на лице его.
- "Что ты приготовил для меня такой дурной май!" сказал он мне проснувшись, сидя в креслах, услышав шумевший за стеклами окон ветер, срывавший благовония с цвевших диких жасминов и белых акаций и клубивший их вместе с листками роз.
В 10 часов я сошел к нему. Я его оставил за 3 часа до этого времени, чтобы отдохнуть немного и чтобы доставить какое-нибудь разнообразие, чтобы мой приход потом был ему приятнее. Я сошел к нему в 10 часов. Он уже более часу сидел один. Гости бывшие у него давно ушли. Он сидел один, томление скуки выражалось на лице его. Он меня увидел. Слегка махнул рукой. - "Спаситель ты мой!" - сказал он мне. Они еще доныне раздаются в ушах моих, эти слова. "Ангел ты мой! ты скучал?" - "О, как скучал!" отвечал он мне. Я поцеловал его в плечо. Он мне подставил свою щеку. Мы поцеловались. Он всё еще жал мою руку.
НОЧЬ 8
Он не любил и не ложился почти вовсе в постель. Он предпочитал свои кресла и то же свое сидячее положение. В ту ночь ему доктор велел отдохнуть. Он приподнялся неохотно и, опираясь на мое плечо, шел к своей постеле. Душинька мой! Его уставший взгляд, его теплый пестрый сертук, медленное движение шагов его… Всё это я вижу, всё это передо мною. Он сказал мне на ухо прислонившись к плечу и взглянувши на постель: "Теперь я пропавший человек." - "Мы всего только полчаса останемся в постеле", сказал я ему. "Потом перейдем вновь в твои кресла."
Я глядел на тебя, мой милый, нежный цвет! Во всё то время, как ты спал или только дремал на постеле и в креслах, я следил твои движения и твои мгновенья, прикованный непостижимою к тебе силою.
Как странно нова была тогда моя жизнь и как вместе с тем я читал в ней повторение чего-то отдаленного, когда-то давно бывшего. Но, мне кажется, трудно дать идею о ней: ко мне возвратился летучий свежий отрывок моего юношеского времени, когда молодая душа ищет дружбы и братства между молодыми своими сверстниками и дружбы решительно юношеской, полной милых, почти младенческих мелочей и наперерыв оказываемых знаков нежной привязанности; когда сладко смотреть очами в очи и когда весь готов на пожертвования, часто даже вовсе ненужные. И все эти чувства сладкие, молодые, свежие - увы! жители невозвратимого мира - все эти чувства возвратились ко мне. Боже! Зачем? Я глядел на тебя. Милый мой молодой цвет! Затем ли пахнуло на меня вдруг это свежее дуновение молодости, чтобы потом вдруг и разом я погрузился еще в большую мертвящую остылость чувств, чтобы я вдруг стал старее целыми десятками, чтобы отчаяннее и безнадежнее я увидел исчезающую мою жизнь. Так угаснувший огонь еще посылает на воздух последнее пламя, озарившее трепетно мрачные стены, чтобы потом скрыться на веки и [Не дописано. ]
ВАРИАНТЫ
ГЕТЬМАН
<I> НЕСКОЛЬКО ГЛАВ ИЗ НЕОКОНЧЕННОЙ ПОВЕСТИ
[Текст, изданный Трушковским, - Тр; текст, изданный Кулишем, - К; приписки, изданные Тихонравовым, - Т.]
Нужно было видеть, как на лице каждого выходившего дрогнули скулы. Это постановление правительства было уже давно объявлено; народ с ропотом, но покорился силе.
Т - дрогнули скулы. Правительство, - или, лучше сказать, деспотические магнаты мимо правительства, - с народом, имевшим [с страною, имевшею] собственные постановления, поступало безрассудно. Но величайшая ошибка[Но величайшие заблуждения] его состояла в том, что <оно> решилось унижать веру соплеменного народа, который оказывал почти изумительную покорность при этой ширине разгульной жизни, но который, вместе с тем, будучи доведен до крайности, мог показать весь вихорь самых сильных и порывных страстей. [Далее начато: Не употребляй] Не одевая своей власти нетерпимостью, Польша в соединении этой земли воинственных козаков[Не дописано.]. Это постановление…
После того толкнул он его, и жид расстлался на земле, как лягушка. Тр;
К - разостлался
Что ты начал драку? ред.;
Тр, К - Что ты драку начал, драку?
Басе мазенята, гунство! ред.;
Тр, К - Пасе мазепято
Боже ты мой! ред.;
Тр, К - Боже-то мой!
В другом месте деревья так тесно и часто перемешивались~ рука красавицы, ствола. Т;
Тр, К - нет
Здесь было изумительное разнообразие: листья ~ более, а терновник и дикий глод, оградивши их колючею стеною, скрывал ~ красавицы, ствола.
терновник и дикий глод задвин<увши?>
Шелковая плахта и кашемировая запаска ~ молодые перси.
T - Одежда ее была так фантастически пестра, что, казалось, она принесла[она нанесла] с собою кучу самых разнообразных цветов, которые, казалось, шевелились и волновались между деревьями по мере того, как она шла. Самая яркая шелковая плахта, почти скрытая под кашемировою с турецким узором запаскою, сладострастно льнула и вызначала всю роскошную выпуклую <форму> выступавшей ноги. Только до пояса простиралась вся эта пестрота богатого убора; на груди и на руках трепетала белая, как снег, сорочка, как будто ничто, кроме тонкого чистого[ничто нейдет так, как белое] полотна, не должно прикрывать девических персей. Складки сорочки падали каскадом - молодые груди дрожали. [падали каскадом на упругодышавшие молодые груди] Нигде так не хороши девические груди[перси] как под полотном. Он видел, как молодые груди[как упругие молодые груди] подымали свои дышавшие негою куполоподобные перси[куполообразные вершины] и тотчас[и ежеминутно] опускали их, после чего они упруго дрожали под своим покровом.
"Зачем ты укоряешь меня так?" сказала она, почти упав на колени и в слезах. ред.;
Тр, К - упав на коленях
"Что делает отец твой?" ред.;
Тр, К - Что делает отец твой? Отец твой?
"Кто такой?.." Наконец ворота отворились.
Тр, К - Низенькие, решетчатые ворота отворились.
Очень замечательная достопамятность ~ общежительность. Т;
Тр, К - нет