Некоторые затруднения ожидают исследователя лишь при обращении к мемуарным источникам.
О заимствовании сюжета для "Ревизора" у Пушкина, кроме самого Гоголя (в так называемой "Авторской исповеди"), говорят в своих мемуарах П. В. Анненков, В. Соллогуб, П. И. Бартенев и О. М. Бодянский; записанный Ефремовым рассказ Л. Н. Павлищева (о заимствовании сюжета "Мертвых душ") тоже, скорей всего, относится не к "Мертвым душам", а к "Ревизору". Из сопоставления всех этих данных выясняется, что от Пушкина Гоголь мог слышать несколько версий "бродячего" анекдота о мнимом ревизоре в провинции: один из пушкинских рассказов (по свидетельству Соллогуба, Бартенева и Анненкова) передавал "случай" с самим Пушкиным в Нижнем-Новгороде и Оренбурге, когда во время поездки за материалами для "Истории Пугачева", в августе 1833 г., будучи проездом у нижегородского губернатора Бутурлина, Пушкин был им принят за тайного ревизора, о чем тотчас и было написано в Оренбург губернатору Перовскому, у которого, в свою очередь, остановился по приезде туда Пушкин, имевший таким образом возможность вполне разделить веселость хозяина при получении письма. Другой рассказ Пушкина (как свидетельствует Соллогуб) касался аналогичного случая в Устюжне и сообщал "о каком-то проезжем господине, выдававшем себя за чиновника министерства и обворовавшем всех городских жителей". Наконец, третий пушкинский рассказ, давший, по припоминаниям самого Гоголя (в 1851 г.), как записал Бодянский, "первую идею к "Ревизору"", касался Павла Петровича Свиньина, который в Бессарабии выдавал себя за "какого-то петербургского важного чиновника" и зашел так далеко, что "стал было брать прошения от колодников".
И письмо с дружеским предупреждением о мнимом ревизоре-инкогнито, и взятки от "городских жителей", и подача мнимому ревизору "прошений" - всё это отыскивается, в самом деле, кроме анекдотов, и в "Ревизоре". А с другой стороны, не только принадлежность перечисленных рассказов Пушкину, но и причастность их к его собственным творческим замыслам засвидетельствована документально - пушкинской записью плана какой-то неосуществленной вещи: "[Свиньин] Криспин приезжает в Губернию NB на ярмонку - его принимают за <нрзб.>…Губерн.<атор> честной дурак - Губ.<ернаторша> с ним кокетнич.<ает> - Криспин сватается за дочь". П. О. Морозов и Н. О. Лернер убедительно доказали бесспорную зависимость этого плана Пушкина от тех самых его устных рассказов, которые одновременно легли в основу гоголевского "Ревизора". Так, действующее лицо одного из пушкинских анекдотов, Свиньин, прямо назвав и в плане; место действия другого - Нижний-Новгород с его Макарьевской ярмаркой, которую в 1833 г. застал в Нижнем Пушкин ("Еду на ярмарку", - писал он жене), - избрано и в плане местом действия задуманной вещи; едва ли не главное действующее лицо того же нижегородского анекдота подразумевает Пушкин и в следующем разделе плана: "Губерн<атор> честной дурак". Есть, наконец, в этом плане и самое главное: административное qui pro quo как завязка ("его принимают за <?>").
Итак, рассказы Пушкина на тему о мнимом ревизоре предназначались им сперва вовсе не для комедии Гоголя, а для какого-то своего собственного замысла - комедийного или новеллистического, неизвестно, - но несомненно возникшего как отголосок смешного нижегородского приключения с ним самим в августе 1833 г.: и Свиньин (проказы которого относятся к 20-м годам) и Криспин пришли Пушкину на память, конечно, лишь попутно, под живым впечатлением собственного приключения в Нижнем. Другими словами, зарождение пушкинского замысла, как и припоминание подходящих к нему анекдотов о других лицах, никак нельзя слишком далеко отодвигать от исходной для него даты: август - сентябрь 1833 г. В одном и том же - скорей всего, 1833 году - замысел и возник и положен был на бумагу. Мог, следовательно, и Гоголю пушкинский замысел или, по крайней мере, легший в его основу анекдотический материал стать известным раньше того, как он обратился к Пушкину с просьбой об анекдоте для комедии, 7 октября 1835 г. За это говорит как будто и рассказ ближайшего друга Гоголя, А. С. Данилевского, об их совместном возвращении в Петербург, после проведенного на родине лета, осенью 1835 г. Заехав к Максимовичу в Киев и найдя там себе третьего попутчика, тоже бывшего нежинского лицеиста, И. Г. Пащенко, Гоголь и его оба спутника, отправившись дальше, разыграли "оригинальную репетицию" "Ревизора". Так по крайней мере передает рассказ Данилевского В. И. Шенрок.
Итак, при нынешнем состоянии источников вопрос об исходной дате в истории замысла "Ревизора" вполне точному решению не поддается. Как бы то ни было, след собственно пушкинского рассказа сохранился даже в рукописи "Ревизора".
Еще Тихонравов, устанавливая связь между "Ревизором" и приключением Пушкина на пути в Оренбург и обратно через Саратов и Пензу в Болдино, обратил внимание на то, что Иван Александрович Хлестаков едет тем же путем: через Пензу, где его обыгрывает пехотный капитан, в Саратовскую губернию. Но Коробка, возражая, заметил: "Это сходство явилось поздно". Действительно, в первоначальном черновике маршрут Хлестакова не пушкинский 1833 г., а скорей гоголевский 1835-го - через Тулу в Екатеринославскую губернию. Но Коробка ошибся, думая, что сходство с маршрутом Пушкина "явилось поздно": оно впервые установлено как раз в непосредственно примыкающих к черновику Дополнениях. "Екатеринославская губерния" уже тут изменена на "Саратовскую".
Но Дополнения к первоначальному черновику образуют уже, как сказано, переход к дальнейшим редакциям. Первоначальный же черновик сам по себе отражает вполне самостоятельную, первую редакцию комедии, разительно отличающуюся от всех остальных. Внешнее ее отличие - неустойчивость или прямо даже отсутствие имен и фамилий у действующих лиц. Антоном Антоновичем называется, например, будущий Земляника, а Земляникой - будущий Хлопов; городничий - без фамилии и назван раз полицмейстером; имя судьи без фамилии - Макар Николаевич, а фамилия без имени - Припекаев; Хлестаков варьируется как Хласков и Скакунов, а Иван Александрович - как Иван Григорьевич. Неустойчивость имен сопровождается почти такой же неустойчивостью, неопределенностью характеров: из чиновников, например, ни боящийся всего директор училищ, ни комически глубокомысленный судья еще даже и не намечены; чуть-чуть намечены только городничий и пока безыменный Земляника, а из других персонажей - Осип и двое городских сплетников. Но именно лишь намечены или как сплетники, или как комедийный слуга, или как плут-чиновник (Земляника), или как взяточник (городничий); т. е. вместо самых характеров даны условные маски характерных пороков в их примитивном обособлении. Не свободен от шаблона и главный герой, основные свойства которого пока что вытекают непосредственно из интриги: к вранью обязывает внешняя ситуация. Таким образом, комизму будущих характеров предшествует пока что комизм вытекающих из завязки положений, иногда чересчур грубых, - Хлестаков, например, произнося свой монолог, кладет на стол ногу, - иногда излишних даже с точки зрения интриги (например, анекдот о поручике в куле с перепелками). Но зато самая интрига с замечательной дальновидностью дана во всех своих основных перипетиях почти уже так, как и в классическом "Ревизоре".
Фабульный остов будущей комедии характеров только и дан собственно в этом предварительном к ней наброске.
Впервые изданный Н. Тихонравовым и В. Шенроком в шестом томе 10-го издания Сочинений Гоголя (стр. 65-143), текст первой редакции и Дополнений воспроизводится выше (стр. 141–238) полностью.