- Нет… Отчего же? Напротив… Но отчего вы меня спрашиваете?
- Я сама не знаю, - быстро отвечала Наташа, - но я ничего бы не хотела сделать, что бы вам не нравилось. Я вам верю во всем. Вы не знаете, как вы для меня важны и как вы много для меня сделали!.. - Она говорила быстро и не замечая того, как Пьер покраснел при этих словах. - Я видела в том же приказе он, Болконский (быстро, шепотом проговорила она это слово), он в России и опять служит. Как вы думаете, - сказала она быстро, видимо, торопясь говорить, потому что она боялась за свои силы, - простит он меня когда-нибудь? Не будет он иметь против меня злого чувства? Как вы думаете? Как вы думаете?
- Я думаю… - сказал Пьер. - Ему нечего прощать… Ежели бы я был на его месте… - По связи воспоминаний, Пьер мгновенно перенесся воображением к тому времени, когда он, утешая ее, сказал ей, что ежели бы он был не он, а лучший человек в мире и свободен, то он на коленях просил бы ее руки, и то же чувство жалости, нежности, любви охватило его, и те же слова были у него на устах. Но она не дала ему времени сказать их.
- Да вы - вы, - сказала она, с восторгом произнося это слово вы, - другое дело. Добрее, великодушнее, лучше вас я не знаю человека, и не может быть. Ежели бы вас не было тогда, да и теперь, я не знаю, что бы было со мною, потому что… - Слезы вдруг полились ей в глаза; она повернулась, подняла ноты к глазам, запела и пошла опять ходить по зале.
В это же время из гостиной выбежал Петя.
Петя был теперь красивый, румяный пятнадцатилетний мальчик с толстыми, красными губами, похожий на Наташу. Он готовился в университет, но в последнее время, с товарищем своим Оболенским, тайно решил, что пойдет в гусары.
Петя выскочил к своему тезке, чтобы переговорить о деле.
Он просил его узнать, примут ли ею в гусары.
Пьер шел по гостиной, не слушая Петю.
Петя дернул его за руку, чтоб обратить на себя его вниманье.
- Ну что мое дело, Петр Кирилыч. Ради бога! Одна надежда на вас, - говорил Петя.
- Ах да, твое дело. В гусары-то? Скажу, скажу. Нынче скажу все.
- Ну что, mon cher, ну что, достали манифест? - спросил старый граф. - А графинюшка была у обедни у Разумовских, молитву новую слышала. Очень хорошая, говорит.
- Достал, - отвечал Пьер. - Завтра государь будет… Необычайное дворянское собрание и, говорят, по десяти с тысячи набор. Да, поздравляю вас.
- Да, да, слава богу. Ну, а из армии что?
- Наши опять отступили. Под Смоленском уже, говорят, - отвечал Пьер.
- Боже мой, боже мой! - сказал граф. - Где же манифест?
- Воззвание! Ах, да! - Пьер стал в карманах искать бумаг и не мог найти их. Продолжая охлопывать карманы, он поцеловал руку у вошедшей графини и беспокойно оглядывался, очевидно, ожидая Наташу, которая не пела больше, но и не приходила в гостиную.
- Ей-богу, не знаю, куда я его дел, - сказал он.
- Ну уж, вечно растеряет все, - сказала графиня.
Наташа вошла с размягченным, взволнованным лицом и села, молча глядя на Пьера. Как только она вошла в комнату, лицо Пьера, до этого пасмурное, просияло, и он, продолжая отыскивать бумаги, несколько раз взглядывал на нее.
- Ей-богу, я съезжу, я дома забыл. Непременно…
- Ну, к обеду опоздаете.
- Ах, и кучер уехал.
Но Соня, пошедшая в переднюю искать бумаги, нашла их в шляпе Пьера, куда он их старательно заложил за подкладку. Пьер было хотел читать.
- Нет, после обеда, - сказал старый граф, видимо, в этом чтении предвидевший большое удовольствие.
За обедом, за которым пили шампанское за здоровье нового Георгиевского кавалера, Шиншин рассказывал городские новости о болезни старой грузинской княгини, о том, что Метивье исчез из Москвы, и о том, что к Растопчину привели какого-то немца и объявили ему, что это шампиньон (так рассказывал сам граф Растопчин), и как граф Растопчин велел шампиньона отпустить, сказав народу, что это не шампиньон, а просто старый гриб немец.
- Хватают, хватают, - сказал граф, - я графине и то говорю, чтобы поменьше говорила по-французски. Теперь не время.
- А слышали? - сказал Шиншин. - Князь Голицын русского учителя взял, по-русски учится - il commence à devenir dangereux de parler français dans les rues.
- Ну что ж, граф Петр Кирилыч, как ополченье-то собирать будут, и вам придется на коня? - сказал старый граф, обращаясь к Пьеру.
Пьер был молчалив и задумчив во все время этого обеда. Он, как бы не понимая, посмотрел на графа при этом обращении.
- Да, да, на войну, - сказал он, - нет! Какой я воин! А впрочем, все так странно, так странно! Да я и сам не понимаю. Я не знаю, я так далек от военных вкусов, но в теперешние времена никто за себя отвечать не может.
После обеда граф уселся покойно в кресло и с серьезным лицом попросил Соню, славившуюся мастерством чтения, читать.
- "Первопрестольной столице нашей Москве.
Неприятель вошел с великими силами в пределы России. Он идет разорять любезное наше отечество", - старательно читала Соня своим тоненьким голоском. Граф, закрыв глаза, слушал, порывисто вздыхая в некоторых местах.
Наташа сидела вытянувшись, испытующе и прямо глядя то на отца, то на Пьера.
Пьер чувствовал на себе ее взгляд и старался не оглядываться. Графиня неодобрительно и сердито покачивала головой против каждого торжественного выражения манифеста. Она во всех этих словах видела только то, что опасности, угрожающие ее сыну, еще не скоро прекратятся. Шиншин, сложив рот в насмешливую улыбку, очевидно приготовился насмехаться над тем, что первое представится для насмешки: над чтением Сони, над тем, что скажет граф, даже над самым воззванием, ежели не представится лучше предлога.
Прочтя об опасностях, угрожающих России, о надеждах, возлагаемых государем на Москву, и в особенности на знаменитое дворянство, Соня с дрожанием голоса, происходившим преимущественно от внимания, с которым ее слушали, прочла последние слова: "Мы не умедлим сами стать посреди народа своего в сей столице и в других государства нашего местах для совещания и руководствования всеми нашими ополчениями, как ныне преграждающими пути врагу, так и вновь устроенными на поражение оного, везде, где только появится. Да обратится погибель, в которую он мнит низринуть нас, на главу его, и освобожденная от рабства Европа да возвеличит имя России!"
- Вот это так! - вскрикнул граф, открывая мокрые глаза и несколько раз прерываясь от сопенья, как будто к носу ему подносили склянку с крепкой уксусной солью. - Только скажи государь, мы всем пожертвуем и ничего не пожалеем.
Шиншин еще не успел сказать приготовленную им шутку на патриотизм графа, как Наташа вскочила с своего места и подбежала к отцу.
- Что за прелесть, этот папа! - проговорила она, целуя его, и она опять взглянула на Пьера с тем бессознательным кокетством, которое вернулось к ней вместе с ее оживлением.
- Вот так патриотка! - сказал Шиншин.
- Совсем не патриотка, а просто… - обиженно отвечала Наташа. - Вам все смешно, а это совсем не шутка…
- Какие шутки! - повторил граф. - Только скажи он слово, мы все пойдем… Мы не немцы какие-нибудь…
- А заметили вы, - сказал Пьер, - что сказано: "для совещания".
- Ну уж там для чего бы ни было…
В это время Петя, на которого никто не обращал внимания, подошел к отцу и, весь красный, ломающимся, то грубым, то тонким голосом, сказал:
- Ну теперь, папенька, я решительно скажу - и маменька тоже, как хотите, - я решительно скажу, что вы пустите меня в военную службу, потому что я не могу… вот и всё…
Графиня с ужасом подняла глаза к небу, всплеснула руками и сердито обратилась к мужу.
- Вот и договорился! - сказала она.
Но граф в ту же минуту оправился от волнения.
- Ну, ну, - сказал он. - Вот воин еще! Глупости-то оставь: учиться надо.
- Это не глупости, папенька. Оболенский Федя моложе меня и тоже идет, а главное, все равно я не могу ничему учиться теперь, когда… - Петя остановился, покраснел до поту и проговорил-таки: - когда отечество в опасности.
- Полно, полно, глупости…
- Да ведь вы сами сказали, что всем пожертвуем.
- Петя, я тебе говорю, замолчи, - крикнул граф, оглядываясь на жену, которая, побледнев, смотрела остановившимися глазами на меньшого сына.
- А я вам говорю. Вот и Петр Кириллович скажет…
- Я тебе говорю - вздор, еще молоко не обсохло, а в военную службу хочет! Ну, ну, я тебе говорю, - и граф, взяв с собой бумаги, вероятно, чтобы еще раз прочесть в кабинете перед отдыхом, пошел из комнаты.
- Петр Кириллович, что ж, пойдем покурить…
Пьер находился в смущении и нерешительности. Непривычно-блестящие и оживленные глаза Наташи беспрестанно, больше чем ласково обращавшиеся на него, привели его в это состояние.
- Нет, я, кажется, домой поеду…
- Как домой, да вы вечер у нас хотели… И то редки стали бывать. А эта моя… - сказал добродушно граф, указывая на Наташу, - только при вас и весела…
- Да, я забыл… Мне непременно надо домой… Дела… - поспешно сказал Пьер.
- Ну так до свидания, - сказал граф, совсем уходя из комнаты.
- Отчего вы уезжаете? Отчего вы расстроены? Отчего?.. - спросила Пьера Наташа, вызывающе глядя ему в глаза.
"Оттого, что я тебя люблю!" - хотел он сказать, но он не сказал этого, до слез покраснел и опустил глаза.
- Оттого, что мне лучше реже бывать у вас… Оттого… нет, просто у меня дела.