Левко посмотрел на берег: в тонком серебряном тумане мелькали легкие, как будто тени, девушки, в белых, как луг, убранный ландышами, рубашках; золотые ожерелья, монисты, дукаты блистали на их шеях; но они были бледны; тело их было как будто сваяно из прозрачных облак и будто светилось насквозь при серебряном месяце. Хоровод, играя, придвинулся к нему ближе. Послышались голоса. "Давайте в ворона, давайте играть в ворона!" зашумели все, будто приречный тростник, тронутый в тихий час сумерек воздушными устами ветра. "Кому же быть вороном?" Кинули жребий - и одна девушка вышла из толпы. Левко принялся разглядывать ее. Лицо, платье, всё на ней такое же, как и на других. Заметно только было, что она неохотно играла эту роль. Толпа вытянулась вереницею и быстро перебегала от нападений хищного врага. "Нет, я не хочу быть вороном!" сказала девушка, изнемогая от усталости. "Мне жалко отнимать цыпленков у бедной матери!" - "Ты не ведьма!" подумал Левко. "Кто же будет вороном?" Девушки снова собирались кинуть жребий. "Я буду вороном!" вызвалась одна из средины. Левко стал пристально вглядываться в лицо ей. Скоро и смело гналась она за вереницею и кидалась во все стороны, чтобы изловить свою жертву. Тут Левко стал замечать, что тело ее не так светилось, как у прочих: внутри его виделось что-то черное. Вдруг раздался крик: ворон бросился на одну из вереницы и схватил ее, и Левку почудилось, будто у ней выпустились когти и на лице сверкнула злобная радость. "Ведьма!" сказал он, вдруг указав на нее пальцем и оборотившись к дому. Панночка засмеялась, и девушки с криком увели за собою представлявшую ворона. "Чем наградить тебя, парубок? Я знаю, тебе не золото нужно: ты любишь Ганну; но суровый отец мешает тебе жениться на ней. Он теперь не помешает; возьми, отдай ему эту записку…" Белая ручка протянулась, лицо ее как-то чудно засветилось и засияло… С непостижимым трепетом и томительным биением сердца схватил он записку и… проснулся.
VI.
Пробуждение
"Неужели это я спал?" сказал про себя Левко, вставая с небольшого пригорка. "Так живо, как будто наяву!.. Чудно, чудно!" повторил он, оглядываясь. Месяц, остановившийся над его головою, показывал полночь; везде тишина; от пруда веял холод; над ним печально стоял ветхий дом с закрытыми ставнями; мох и дикий бурьян показывали, что давно из него удалились люди. Тут он разогнул свою руку, которая судорожно была сжата во всё время сна, и вскрикнул от изумления, почувствовавши в ней записку. "Эх, если бы я знал грамоте!" подумал он, оборачивая ее перед собою на все стороны. В это мгновение послышался позади его шум.
"Не бойтесь, прямо хватайте его! Чего струсили? нас десяток. Я держу заклад, что это человек, а не чорт!" так кричал голова своим сопутникам, и Левко увидел себя схваченным несколькими руками, из коих иные дрожали от страха. "Скидывай-ка, приятель, свою страшную личину! Полно тебе дурачить людей!" проговорил голова, ухватив его за ворот, и оторопел, выпучив на него глаз свой. "Левко, сын!" вскричал он, отступая от удивления и опуская руки. "Это ты, собачий сын! вишь, бесовское рождение! Я думаю, какая это шельма, какой это вывороченный дьявол строит штуки! А это, выходит, всё ты, невареный кисель твоему батьке в горло, изволишь заводить по улице разбои, сочиняешь песни!.. Эге, ге, ге, Левко! А что это? Видно, чешется у тебя спина! Вязать его!"
"Постой, батько! велено тебе отдать эту записочку", проговорил Левко.
"Не до записок теперь, голубчик! Вязать его!"
"Постой, пан голова!" сказал писарь, развернув записку: "Комиссарова рука!"
"Комиссара?"
"Комиссара?" повторили машинально десятские.
"Комиссара? чудно! еще непонятнее!" подумал про себя Левко.
"Читай, читай!" сказал голова: "что там пишет комиссар?"
"Послушаем, что пишет комиссар!" произнес винокур, держа в зубах люльку и вырубливая огонь.
Писарь откашлялся и начал читать: "Приказ голове, Евтуху Макогоненку. Дошло до нас, что ты, старый дурак, вместо того, чтобы собрать прежние недоимки и вести на селе порядок, одурел и строишь пакости…"
"Вот, ей богу!" прервал голова: "ничего не слышу!"
Писарь начал снова: "Приказ голове, Евтуху Макогоненку. Дошло до нас, что ты, старый ду…"
"Стой, стой! не нужно!" закричал голова: "я хоть и не слышал, однако ж знаю, что главного тут дела еще нет. Читай далее!"
"А вследствие того, приказываю тебе сей же час женить твоего сына, Левка Макогоненка, на козачке из вашего же села Ганне Петрыченковой, а также подчинить мосты по столбовой дороге и не давать обывательских лошадей без моего ведома судовым паничам, хоть бы они ехали прямо из казенной палаты. Если же, по приезде моем, найду оное приказание мое не приведенным в исполнение, то тебя одного потребую к ответу. Комиссар, отставной поручик Козьма Деркач-Дришпановский."
"Вот что!" сказал голова, разинувши рот. "Слышите ли вы, слышите ли: за всё с головы спросят, и потому слушаться! беспрекословно слушаться! не то, прошу извинить… А тебя!" продолжал он, оборотясь к Левку: "вследствие приказания комиссара, хотя чудно мне, как это дошло до него, я женю; только наперед попробуешь ты нагайки! Знаешь ту, что висит у меня на стене возле покута? Я поновлю ее завтра… Где ты взял эту записку?"
Левко, несмотря на изумление, происшедшее от такого нежданного оборота его дела, имел благоразумие приготовить в уме своем другой ответ и утаить настоящую истину, каким образом досталась записка. "Я отлучался", сказал он: "вчера ввечеру еще в город и встретил комиссара, вылезавшего из брычки. Узнавши, что я из нашего села, дал он мне эту записку и велел на словах тебе сказать, батько, что заедет на возвратном пути к нам пообедать".
"Он это говорил?"
"Говорил".
"Слышите ли?" говорил голова с важною осанкою, оборотившись к своим сопутникам: "комиссар сам своею особою приедет к нашему брату, т. е. ко мне, на обед. О!" Тут голова поднял палец вверх и голову привел в такое положение, как будто бы она прислушивалась к чему-нибудь. "Комиссар, слышите ли, комиссар приедет ко мне обедать! Как думаешь, пан писарь, и ты, сват, это не совсем пустая честь! Не правда ли?"
"Еще, сколько могу припомнить", подхватил писарь: "ни один голова не угощал комиссара обедом".
"Не всякой голова голове чета!" произнес с самодовольным видом голова. Рот его покривился, и что-то в роде тяжелого, хриплого смеха, похожего более на гудение отдаленного грома, зазвучало в устах. "Как думаешь, пан писарь, нужно бы для именитого гостя дать приказ, чтобы с каждой хаты принесли хоть по цыпленку, ну, полотна, еще коего чего… А?"
"Нужно бы, нужно, пан голова!"
"А когда же свадьбу, батько?" спросил Левко.
"Свадьбу? Дал бы я тебе свадьбу!.. Ну, да для именитого гостя… завтра вас поп и обвенчает. Чорт с вами! Пусть комиссар увидит, что значит исправность! Ну, ребята, теперь спать! Ступайте по домам!.. Сегоднишний случай припомнил мне то время, когда я…" При сих словах голова пустил обыкновенный свой важный и значительный взгляд исподлобья.
"Ну, теперь пойдет голова рассказывать, как вез царицу!" сказал Левко и быстрыми шагами и радостно спешил к знакомой хате, окруженной низенькими вишнями. "Дай тебе бог небесное царство, добрая и прекрасная панночка", думал он про себя. "Пусть тебе на том свете вечно усмехается между ангелами святыми! Никому не расскажу про диво, случившееся в эту ночь; тебе одной только, Галю, передам его. Ты одна только поверишь мне и вместе со мною помолишься за упокой души несчастной утопленницы!" Тут он приближился к хате: окно было отперто; лучи месяца проходили чрез него и падали на спящую перед ним Ганну; голова ее оперлась на руку; щеки тихо горели; губы шевелились, неясно произнося его имя. "Спи, моя красавица! Приснись тебе всё, что есть лучшего на свете; но и то не будет лучше нашего пробуждения!" Перекрестив ее, закрыл он окошко и тихонько удалился. И чрез несколько минут всё уже уснуло на селе; один только месяц так же блистательно и чудно плыл в необъятных пустынях роскошного украинского неба. Так же торжественно дышало в вышине, и ночь, божественная ночь, величественно догорала. Так же прекрасна была земля, в дивном серебряном блеске; но уже никто не упивался ими: всё погрузилось в сон. Изредка только перерывалось молчание лаем собак, и долго еще пьяный Каленик шатался по уснувшим улицам, отыскивая свою хату.
Пропавшая грамота
Быль, рассказанная дьячком ***ской церкви