Николай Лесков - Чающие движения воды стр 6.

- Ну да, как же! сдачи! Нет, а ты вот что, Авенир; он вон свекор-то Маркел Семеныч намедни при всех при отцах из моленной сказал, что такую духовную напишет, что все одному Марку Маркелычу отдаст, а тебе, глупому, за твое непочтенье к родителю, шиш с маслом.

- Что ж? вы же, невестка, с мужем богаче будете.

- Ммм!.. Нет, скажи ты, пожалуйста, что ты это в самом деле, Авенир, себе думаешь?!

- А ничего я, невестка, не думаю. Про что мне много думать-то?

- Нет, нравится тебе, что ли, чтоб били тебя, да колотили, да еще нищим сделали? Что ты это забрал себе в голову?

Авенир молчал и стоял сложа руки. Платонида Андревна, сдвинув брови, говорила внушительно:

- Ты б то, непутящий ты парень, взял себе в разум, что я ведь твоего брата жена; невестка тебе называюсь.

- Да я разве этого не помню, что ли? - отозвался нетерпеливо Авенир. - Я все это всегда по всякий час прекрасно помню и ничего такого нехорошего не думаю.

- Нехорошего! Хорошее или нехорошее ты себе думаешь, а только знай ты себе, что я не хочу, чтоб ты за мной слонялся. Слышишь ты это, Авенирка, или нет? Слышишь! не смей и никак не смей ты здесь со мной сустречаться… И заступаться за меня тоже не смей и не приставай ко мне… потому что не хочу я этого; не хочу, не хочу и не желаю, да и… коли уж на правду пошло, так знай, что и надоел ты мне, вот - что!

- Ну, это, что… на что пустое говорить, невестка, неправду?

- Как пустое? Как это пустое? С чего это ты взял, что это пустое?

Авенир махнул рукою и, наложив на губы свекольный листочек, насосал его и равнодушно хлопнул.

Платонида Андревна рассмеялась и, пожав плечами, проговорила:

- Ну, глядите, пожалуйста, на этого дурака, добрые люди!

- Эх уж, невестка, молчали бы! - отвечал Авенир.

- Что молчать? Отчего мне молчать?

- Что вам молчать? А зачем вы меня тогда цаловали-то?

- Когда это? Когда это я тебя, дурака, цаловала?

Врешь ты это все, врешь ты это, лгун ты этакой, никогда я тебя не цаловала.

- Никогда?

- Никогда.

Платонида Андревна покраснела и, нагнувшись, стала еще скорее дергать свекольные листья совсем с землею.

- А забыли, невестка, как наших в прошлом году дома-то не было?

- Ну?

- А мы с вами тогда на кровати-то боролись… что, помните?

Платонида Андревна приподнялась и, строго смотря в глаза Авениру, спросила:

- Так что ж такое, что боролись?

- Так вот - тут-то вы меня щекотали…

- Ну?

- Ну да, и цаловали, и отпираться нечего, что цаловали.

- Пфффю, пустяки какие он помнит! - отвечала, закрывая рукавом лицо, Платонида Андревна. - Может, что и вправду как-нибудь тогда поцаловала, потому что ты еще мальчик - отчего ж мне тебя не поцаловать? Я этак хоть и сто раз тебя, изволь, поцалую.

- Ну, извольте - поцалуйте.

Авенир сделал к невестке шаг и слегка тронул ее за целый кисейный рукав.

- Поди прочь, дурак! - проговорила, отшвырнув девереву руку, Платонида Андревна и, рассмеявшись, бросила ему в лицо горсть мокрого свекольника.

- Важность он какую придумал, - продолжала она, - что я поцаловала! В этом остроге живучи, черта с рогами, и того поцалуешь.

- А вот же и опять, невестка, неправду сказали; вот не очень-то вы брата цалуете.

- Авенир! - крикнула, приподнявшись и стараясь говорить как можно строже, Платонида Андревна. - Что ты, негодный ты парень, очень хочешь, чтоб я тебя изругала? Так я тебя, поганого мальчишку, сейчас вот как нельзя хуже отделаю.

- Да что вы это все меня мальчишка да мальчишка! Полно вам; пора и перестать мальчишкой-то звать меня.

- А потому я тебя так зову, что ты мальчишка.

- Что мне двадцать один год, то и вам ведь столько же. Ничуть моего не больше на свете прожили.

- Я женщина.

- А я мужчина.

- Дурак ты, а не мужчина! Важность какая мужчина! Да и разве такие-то бывают мужчины?

- Да, а то, невестка, какие же?

- Какие?.. А я вот не посмотрю, что ты мужчина, да оплеуху тебе хорошую дам.

- Ну, что ж такое! - отвечал Авенир.

- И ей-Богу дам! И ударю тебя, и изругаю, и как не надо хуже высрамлю, - сказала, возвышая голос и на этот раз непритворно сердясь Платонида Андревна. - Что это в самом деле за наказание! Ничего балбеска этакой не делает; на пильню его калачом не заманишь; торговле не учится; с пристани все норовит, как бы ему домой скорей; да еще теперь, что себе, мерзавец, вообразил? Голова б у другого треснула такое подумать. Иди ты, негодяй, прочь! - крикнула она, размахнувшись на Авенира чашкой.

- Платоннннида! - раздался в эту минуту со двора из-за сарая сухой, дребезжащий голос.

При первых звуках этого голоса Авенир запрыгал козлом через гряды и, перескочив через межу в горох, очутился как раз лицом к лицу с притаившимся здесь Пизонским.

Оба они сидели на корточках друг против друга, как сидят рано утром на лесной опушке молодые зайцы, и оба протирали себе руками удивленные глаза.

VI. ДВА ЗАЙЦА СМОТРЯТ ОДИН НА ДРУГОГО

Между тем Платонида Андревна, глядя с улыбкой на прыгающего Авенира, спокойно отвечала:

- Сейчас!

- Что, не знаешь ли ты, где это Авенир? - продолжал тот же голос уже несколько ближе.

- Нет, Марко Маркелыч, не знаю, - отозвалась на это мужу Платонида Андревна.

В калитке показался похожий на ежа низенький, черный с проседью человек лет сорока пяти с злою физиономиею и сурово выглядывающими исподлобья подозрительными глазами.

- А здесь его нет? - спросил он, остановясь и распявшись руками на калитке.

- Да что же ему здесь, Марко Маркелыч, делать?

- Где ж это он, шальная собака, запропастился?

- Мне будто показалось что-то, что он на пристань рано пошел, - отвечала Платонида Андревна.

- Опять же-таки все это он без времени делает.

- Торопился, видно, что работы много.

- Усерден очень! Ну-к быть ему нынче за это его усердие опять без чаю. Мы с батюшкой идем на прядильню, а ты, если он вернется, чтоб самовара ему другого не смела ставить! Слышишь ты про то или нет?

- Слышу.

- Не давать ему чаю, когда он своего к тому времени не помнит.

- Не дам.

- Такой мой приказ: не давать!

- Да не дам же, не дам, Марко Маркелыч. Неужели ж-таки я вас в этом ослушаюсь? Можете после и Дарью спросить, - отвечала мужу Платонида Андревна.

Калитка хлопнула на блок, и из-за гряды синих бобов в ту же минуту с испугом высунулась кудрявая голова Авенира. Он проворно запрыгал опять козлом через гряды и на бегу тихо показывал Платониде Андревне на гряду гороха.

- Скройся ты с глаз моих, нерачитель ты ненавистный! - проговорила, встречая его и озираясь по сторонам, Платонида Андревна. - Что ты бзыришь-то козлом по огороду? Пошел, тебе говорят, вон!

Но Авенир, не слушая этого приказа, тихо взял невестку за рукав и тихо же с серьезной миной указал ей рукою на гороховую гряду, за которой скрывался доселе Пизонский.

Платонида Андревна только что взглянула по этому направлению, как пронзительно вскрикнула; уронила из рук чашу с свекольником и закрыла руками глаза. В горохе, в нескольких шагах от поставленного для воробьев пугала, стояла длинная, смешная фигура Пизонского, на которой, тоже как и на пугале, висели лохмотья мокрого коленкорового халата, подпоясанного зеленою коноплею.

- Миленькая! Постой, миленькая Платонида Андревна, постойте! - заговорил Пизонский, вылезая из-за своей засады. - Я к тебе, девушка, не с злом пришла.

Платонида Андревна приняла от глаз руки и с немым удивлением рассматривала предстоявшую ей странную фигуру: ей казалось, что это не живой человек, а само гороховое пугало сошло с места, чтобы обличить ее в грехе Иродиады, в сердечной слабости к мужниному брату.

Константин Ионыч, разрушая убеждения Платониды Андревны о его тождестве с гороховым пугалом, первым делом поспешил счесться с нею родством; потом напомнил, как его три дня назад приняли Маркел Семеныч и муж Платониды, Марко Маркелыч, и наконец, поклонившись Платониде Андревне до земли, стал просить ее пособить ему приютить спрятанных им на конопляннике детей.

Известное дело, что никогда и никому женщина не способна оказать более великодушного сочувствия и услуги, как человеку, сделавшемуся случайно поверенным ее сердечной тайны.

Платонида Андревна подтвердила непреложную истину этого мнения: не расспрашивая ничего более у Пизонского, она прямо обратилась с вопросом к Авениру:

- Ну, как же быть? Что же мы, Авенир, сделаем?

Авенир только развел руками.

- Разве вот что, - продолжала Платонида Андревна, - разве ступай ты, Авенирка, от меня к бабушке Роховне; она хоть и не из церковных, но не строгая; она, может, сжалится - примет.

- И доложу тебе, моя умница, что одежонки на них, на бедных птенчиках, теперь никакой нет ровнехонько; одна-таки еще в рубашечке, а другая меньшинькая - совсем голенькая. Завернул я ее в свои штанцы, да не очень ладно ей в них, а ее лохматики все свалились, дитя; да, совсем свалились, - рассказывал Пизонский.

- Это ничего, - отвечала Платонида Андревна, - это я сейчас вынесу. Чтоб только Дарья воровка за мною как не подсмотрела! - добавила она, взглянув на Авенира и приложив к губам палец. - Она нонче все за мной, как есть всякий мой шаг замечает.

- А вы, невестка, будто как на пугало что негодное несете: сверните в комочек да и пронесите, - научал Авенир невестку.

- Только я свое разве что - детского у меня ничего нет, потому детей у нас нет в доме - не рожаю я, - заговорила, бегучи к калитке, Платонида Андревна.