- Милостивый государь, вы забываетесь!.. - закричала Ираида Филатьевна, вскакивая с места, бледная, как полотно. - Я сумею заставить вас замолчать… Да!.. Вы думаете, что я - женщина, совершенно одна в вашей конторе, следовательно, со мной можно делать все, что угодно… Вы ошибаетесь и жестоко заплатите за свою дерзость!..
- Ну, ну, извините, барынька… - заговорил Хомутов, превращаясь опять в джентльмена. - Право, извините… Я ведь не злой человек. Не хотите ли лучше чайку?.. За самоварчиком и покалякали бы…
- Вы, кажется, хотите отделаться от меня шутками?
- Совсем нет… Я говорю серьезно. Видите ли, я даже хотел нарочно заехать к вам, на Коковинский, чтобы познакомиться с вами.
- Со мной?
- Да, с вами…
Хомутов проговорил последнюю фразу с такой добродушной откровенностью, что весь гнев Ираиды Филатьевны как-то сразу прошел, и она только подумала про себя: "Или этот Хомутов действительно добродушный человек, или самая тонкая бестия".
- Нет, право бы, самоварчик? Не хотите? Ну, как знаете… А с дороги оно было бы даже очень интересно, ведь тридцать верст тоже проехали, да еще верхом.
- Нет, благодарю вас. Я очень тороплюсь… Пожалуйста, не задерживайте меня!
- Вот вы опять и сердитесь?.. Я к вам ото всей души, а вы… Ну, однако, об деле-то надо говорить. Видите ли, какая штука: я вдовец, мне под шестьдесят, но я еще в силах (Хомутов повел своими могучими плечами)… Хорошо-с… Только Настенька мне все-таки не пара, да и свои сыновья подросли, пожалуй, и до греха недолго… Вы не подумайте, что я ее соблазнял или обольщал… Ни-ни!.. Сама пришла… Ей-богу! Да вот спросите ее, она сама вам расскажет. Ну-с, так выходит, что эта самая Настенька даже мне в тягость, да и пред сыновьями совестно…
- Еще бы: вам шестьдесят, а девочке пятнадцать! Это просто варварство…
- Ах, право, как это вы круто разговариваете!.. Право, чайку бы? Ну, не буду, не буду, только не гневайтесь… Не хотите ли курить?
Ираида Филатьевна достала из кармана портсигар и закурила сигару; Хомутов молчал, подыскивая слова.
- Ну, я жду? - резко проговорила Ираида Филатьевна.
- Сейчас, сейчас… Я ведь и папашу вашего, Филата Никандрыча, очень даже хорошо знал. Он и в дому у меня бывал, да и вы тоже. Маленькой такой девочкой были. Вот я а думаю… Только вы, пожалуйста, не гневайтесь!.. Вот я и думаю: живете вы теперь на Коковинском, с этими французами… Ведь трудно вам?
- Нисколько! Пожалуйста, скорее кончайте…
- Извините, madame, вы не замужем?
- Да вам-то какое дело? Что вы меня исповедуете?
- А я к тому речь веду, что Настеньку вы от меня возьмите, пусть ее с французами поживет, а сами на Вогульский переезжайте… Ей-богу, барынька!
- Да вы с ума сошли?
- Даже нисколько… Я от души, и никаких дурных мыслей не держу в голове. Живите у меня, как сами пожелаете, и только всего. Может, и сойдемся…
- Никогда!.. Вы, во-первых, пустили Шипицына по миру со всей семьей, во-вторых, самым бессовестным образом воспользовались неопытностью пятнадцатилетней девочки, в-третьих…
- Это вам все Шипицын наврал…
- Я ему должна верить, потому что обвинение против вас налицо.
- Это вы про Настеньку-то опять?
- Да, про нее…
Хомутов быстро пошел к двери и, вернувшись, проговорил:
- Послушайте, барынька… Я не знаю, что вы хотите де: лать с Настенькой, но я… Вы мне не поверите… Да?.. Спросите ее…
Хомутов вышел… Через пять минут в комнату вошла Настенька. Ираида Филатьевна так и впилась в нее глазами. Да, это была та самая Настенька, которую она вчера полюбила и о которой промечтала целую ночь: небольшого роста, но вполне сформировавшаяся, с гибкими, крадущимися движениями, она производила с первого раза очень выгодное впечатление; а смуглое с загорелым румянцем лицо, с неправильно выгнутыми черными бровями и кошачьи-ласковым взглядом темных глаз с широким зрачком, принадлежало к тому загадочному типу лиц, которые точно специально созданы природой для любви. "О, да это настоящий тигренок", - подумала Ираида Филатьевна, когда Настенька вопросительно и ласково смотрела на нее.
- Нам прежде необходимо познакомиться, - заговорила Ираида Филатьевна. - Надеюсь, мы полюбим друг друга, то есть, я как увидала вас, так и полюбила.
- И я тоже…
Ираида Филатьевна горячо поцеловала Настеньку, и, не выпуская ее рук из своих, она порывисто и несвязно передала цель своего приезда на Вогульский прииск. Девушка молчала, перебирая смуглой, с детскими ямочками рукой расшитый край своего передника.
- Я говорила с господином Хомутовым, - закончила свою речь Ираида Филатьевна, стараясь заглянуть в глаза Настеньки, - теперь дело за вами. Я уверена, что вы уедете со мной, то есть с вашим отцом, который ждет нас недалеко от прииска. Вам и лошадь готова.
- И папа здесь?
- Да. Если вас что-нибудь затрудняет, будьте вполне откровенны со мной… Может быть, вам тяжело расстаться с Вогульским прииском?
- А где я буду жить?
- Вы будете жить у меня, на Коковинском прииске…
- А папа?
- Про папу я ничего не знаю, как он думает устроиться…
Подумав немного, Ираида Филатьевна прибавила:
- Если вам тяжело будет расставаться с вашим папой, тогда мы устроим его на нашем прииске, подыщем ему какуюнибудь должность…
- Нет, я так сказала…
С последними словами из-под густых ресниц у Настеньки выступили две слезинки, и по лицу промелькнуло конвульсивное движение. Ираида Филатьевна обняла девушку и ласковым шепотом ее спросила:
- О чем вы плачете, голубчик?
- Так… - по-детски отвечала Настенька, потихоньку всхлипывая.
- Вам, может быть, не хочется ехать отсюда?
- Нет, хочется… только, пожалуйста, скорее…
Эта сцена была прервана чьим-то неистовым криком, который раздался на крыльце, а затем послышалась глухая возня, площадная ругань и прежний неистовый крик. Можно было отчетливо различить, как на полу крыльца упирались и барахтались чьи-то ноги, а затем тяжело, с хриплым криком, рухнуло какое-то человеческое тело. "А… подлец! Нашел я тебя… наше-ел!.." - хрипел чей-то голос, пересыпая свои слова неистовой руганью.
- Ведь это папа кричит… - в ужасе прошептала Настенька, одним движением кидаясь в двери.
Крыльцо теперь представляло такую картину: на полу лежал с окровавленным лицом Шипицын, а Хомутов, придавив его коленом, одной рукой держал за горло.
- Я тебя наше-ел, подлец! - хрипел Шипицын, начиная синеть.
- Он… хотел меня убить… - задыхавшимся голосом прошептал Хомутов, указывая на свое разорванное платье; лицо у него было исцарапано, а на носу катилась капля свежей крови.
- Господа, что же это такое! - металась Ираида Филатьевна, напрасно стараясь стащить Хомутова с Шипицына. - Разве вы не видите, что он пьян?..
- Он меня камнем хотел убить…
После долгих усилий дерущихся, наконец, разняли; Шипицын действительно едва стоял на ногах. Пока Ираида Филатьевна разговаривала с Хомутовым, он успел докончить бутылку с коньяком.
- Где у вас лошади? - спрашивала Ираида Филатьевна.
- Воронко-то убежал… - смиренно проговорил Шипицын, приходя в себя; его одежда сильно пострадала в неравной борьбе. - А я тебя все-таки убью!.. - заревел он, обращаясь к Хомутову. - Мало тебе моей крови - ты из детей моих кровь пьешь!.. Настенька…
Пьяный, обезумевший старик опять ринулся было на Хомутова, но его вовремя удержали старичок в плисовом пиджаке и давешний молодой человек.
- Мы сейчас едем, - проговорила Ираида Филатьевна, когда со стороны прииска привели сбежавшую лошадь.
V
Настенька поселилась на Коковинском прииске" Ираида Филатьевна была неузнаваема, точно она пережила вторую молодость. С утра до поздней ночи она хлопотала без устали; этот труд доставлял ей великое наслаждение, потому что все делалось для нее, для Настеньки. Толстушка переродилась разом и, стряхнув с себя гнет тяжелых воспоминаний, зажила новой, молодой жизнью, счастливой своим самоотречением. Вечная жажда любви, томившая ее, теперь, как в фокусе, сосредоточилась на Настеньке: каждый новый день приносил новое счастье - открывать новые совершенства в этой загадочной девушке. Даже роль кающейся Магдалины придавала Настеньке тысячу новых неуловимых прелестей. Ираида Филатьевна совсем забывала о себе. Часто она просыпалась по ночам, точно в комнате спал грудной ребенок, и по целым часам просиживала у постели Настеньки, не смея дохнуть; она ловила каждый вздох своего божка и часто украдкой целовала рассыпавшуюся русую девичью косу или полную детской полнотой с пояском посредине шею. Иногда от прилива тайного счастья у толстушки навертывались на глазах слезы, и она не сдерживала их, всем существом отдаваясь сладкому чувству материнской любви.
Сама Настенька едва ли понимала и сотую часть того, что творилось вокруг нее; она, как котенок, напившийся теплого молока, сладко потягивалась и позевывала, не обращая особенного внимания на куриные хлопоты толстушки и не утомляя себя заботами о будущем. Есть такие люди, которые способны вполне "растворяться в настоящем", выражаясь языком Шопенгауэра, и мысль о будущем не оставляет на их лицах ни малейшей тени. Глядя на эту беззаботную, немного ленивую и неизменно веселую Настеньку, толстушка часто завидовала непоколебимому равновесию ее душевных сил.
- Ах, это вы…;-удивилась однажды Настенька, когда, проснувшись ночью, увидала у своей кровати Ираиду. - Как вы меня испугали!..
- Я… мне показалось, что ты неправильно дышишь… - лгала толстушка. - Не болит ли у тебя что-нибудь, моя крошка?
- Нет, я здорова…
- Может быть, тебе жестко спать?..
- Нет, напротив…