Крелин Юлий Зусманович - Уход стр 9.

* * *

– Папу выписали, Владимир Савельевич.

– Ну и как он? Понимает, что у него?

– Наверное. Не уточняю.

– Ну и правильно. Желтухи нет, зуда нет, а дальше видно будет. Помню, как он на хирургическом обществе что-то докладывал. А академик ему по голове. Мишкин-то, он кто – врачишка из больнички. А потом тот академик и сам попробовал – да где там! Куда им до Мишкина, смех один… Ладно. Диссертацию кончай. Все беды бедами, а жизнь-то продолжается. К первому, чтоб диссертация у меня на столе.

– Владимир Савельевич! Сейчас же…

– Не все же время ты у отца. У меня отец умер, так я на второй день уже лекцию читал. Надо учиться аппаратами управлять, а не в душах копаться. И диссертация твоя сейчас очень нужна – чем раньше, тем лучше. А всяких там Шекспира, Пушкина побоку. На старости лет, на пенсии. Чего улыбаешься?

– Папа мне тоже – о Шекспире и Пушкине.

– Вот видишь. Он-то соображает. Иди, иди.

– Да, да… С другой колокольни…

– Колокольни! Чего? Ну, шагай, шагай отсюда. К первому. Слышь! И помни, мне нужны профессионалы, а не лирики и трепачи. Так что шагай, шагай. Время не теряй. Ну и удачи тебе.

Саша пошел, но уже у дверей, шеф его остановил.

– Мишкин, ты же мне ассистируешь сегодня. Иди мойся. Уже время. Давай, давай.

* * *

Уже через две недели Евгений Львович вполне освоился с новой ситуацией и по всегдашней своей манере стал обсуждать со всяким приходящим положение нынешнее, перспективы и, разумеется, планы. Он никогда не создавал секретов из всего того, что люди стараются в мир не выносить.

– Слушай, Илья, чего мне они голову морочат, будто убрали всё? Непохоже.

– С чего вы решили, Евгений Львович?

– Интуиция. Информация, конечно, мать интуиции. Но ведь и организм подает информацию. Правда, неясную – не могу словами объяснить, что чувствую.

– Евгений Львович, да посмотри сам. Желтуха прошла, вес набираешь, аппетит появился, силы прибавилось.

Илья забыл (а может, и не понимал), что когда врешь – особенно когда врешь больному, тем более грамотному и неглупому, – то вдаваться в подробные дискуссии опасно. Только навредишь: начнет оппонент возражать, уточнять, допытываться, искать аргументы для опровержения – глядишь, и найдет. Тем более если это врач. Вообще, если хочешь что-то утаить, лучше не спорить. Не надо было спорить и сейчас. Надо было пожать плечами и безразлично буркнуть, что время покажет, но, по-видимому, опухоль все же убрали. И всё… И о другом… На это больные подсознательно, сознательно ли, но охотно идут. А тут-то врач, да еще Мишкин…

– Ты мне лапшу на уши не вешай. Желтуха ушла – обходные пути сделали. А ушла желтуха – вот и аппетит появился, и силы прибавились. А что касается веса – посмотри. – Мишкин двумя пальцами уцепил складку на плече. – Видишь? Это же жир. – Он отпустил складку и всеми пальцами стал теребить бицепс. – Видишь: мышцы остаются дряблыми… даже хуже становятся. Белок-то уходит. А вес – только за счет жира.

– Но это ваши умозрительные заключения…

– Да ладно тебе. Голову-то не морочь. Сдается мне, и что жидкость в животе накапливается. Ну-ка, пощупай.

Не спорил бы Илья, не пришлось бы и живот щупать.

– По-моему, ничего нет, Евгений Львович.

К счастью для ординатора, единственный в клинике аппарат УЗИ испортился (чинить долго, о новом и думать нечего), а то Мишкин увидел бы жидкость в животе воочию. Но пока удалось его обмануть…

Удалось? А зачем? И надолго ли? С ним все спорили, спорили… и убеждали его все больше и больше в собственной его правоте… В собственном его мнении, в собственном взгляде на проблему… свою проблему… личную проблему.

– Привет, Жень. Как царапается? Получше?

Как часто мы задаем вопрос и сами же на него отвечаем, пусть даже вопросом, лишь бы, не дай Бог, услышать правду: "Получше?"

– Лучше, Толя, лучше. Лучшее некуда. Видишь, толстею. А что ты?

– Я из библиотеки. Тут рядом. Пишу о царе Алексее Михайловиче.

– Тишайшем?

– Этот тишайший, знаешь, каким был! Тихо-тихо, а при нем чего только не было…

И Анатолий завел пространный рассказ об Алексее, Софье, Петре, потому что не знал, можно ли спрашивать о болезни. Предмет, интересующий приходящих сюда более всего, был в каком-то смысле под запретом. С другой стороны, вроде бы неестественно не спросить. Не значит ли это – проигнорировать главное в жизни хозяина? Игнорируешь – значит, скрывается что-то. Да что же можно скрыть от Мишкина?! А он сам не говорит о главном, крепится и храбрится, чтоб не думали, будто он посвящает все свои думы болезни. Показывает всем: он жил и жить будет, пока не умрет. Неоригинальная максима: "жить будет, пока не умрет", но жизнь в его понимании – не только биологическая жизнь.

Но ведь от главного не уйти, не оберечься. Главное – это жизнь и… все равно с какого конца, но это главное все равно выскочит в разговоре. Жизнь-то продолжается.

– Жень, а еще я сегодня прочел, что, оказывается, верующему еврею, если речь идет о спасении жизни, можно нарушить основные Моисеевы заповеди, кроме трех: идолопоклонничество, инцест и "не убий". Слава Богу, "прелюбы" возможны, но не инцест.

– "Прелюбы" порой и есть спасение жизни.

– Ну! Свою жизнь надо беречь, равно как и чужую. Понял.

– Надо дрожать за свою жизнь? Между прочим, меня никто не спрашивал, хочу ли я родиться… Да и сейчас…

– Что сейчас, Жень?! Что сейчас!.. – В разговор ворвалась жена.

Казалось бы, подошли к опасному рубежу. Сейчас… Но нет. Сильна изворотливость человеческого общения.

Анатолий резко свернул, вернее, вернул тему:

– Так вот, в израильской армии узаконено: попавший в плен солдат ради спасения своей жизни обязан рассказать все, что знает. Жизнь главнее любых тайн. А на этот случай в армии при попадании кого-то в плен меняют всё тайное, что солдат мог бы рассказать.

– И это записано в уставе?

Кажется, пронесло и разговор покатился в более спокойную сторону…

– Наверно. У них считается, что словесный договор, когда свидетель один только Бог, страшнее нарушить, чем удостоверенный письменно. И тайное воровство хуже и опаснее открытого грабежа. Так что, может, и не записано. Их не поймешь. У них иной менталитет.

– Почему – "у них", Анатолий Яковлевич? Ты же еврей чистых линий.

– Какой же я еврей, когда основополагающие еврейские положения вот только что узнал? Я неверующий. Я весь в породившей и воспитавшей меня русской культуре. А теперь вот жалею, что мало так знаю культуру моих корней. Но Моисеевы заповеди знаю. И прежде всего "не убий"…

– А мы вот убиваем… Во всяком случае, соучаствуем. Хотим мы этого или не хотим. Как там у Лермонтова? Я люблю врагов, хоть и не по-христиански. Они как-то там волнуют мою кровь… А я люблю больных, хоть и не по-христиански. Они-то и волнуют мне кровь и жить помогают, но пока я работаю.

Мишкин еще больше вмялся в глубокое кресло, как бы спрятался и откуда-то, словно издалека, начал повторять медленно и отрывисто:

– Больные… кровь… волнуют… И тем живу. Пока волнуют. Пока есть больные. А потому…

Уловив эту неожиданную медленность, Анатолий насторожился:

– Ты чего, Жень? Нормально говори.

– А я нормально. Я вот что, решил выйти на работу. А что ж, лежать и ждать, когда тебя в табакерку засунут? Жить надо стоя. Начну умирать – лягу. Попрошу Илью. Илья – ординатор, правая рука моя. Он по утрам мимо проезжает. Ну и будет моим водилой. Не треснет.

Анатолий не знал, как реагировать.

– И будешь счастлив?

– Ха! Ощущение счастья, как Царствие Божие, – внутри нас. Кто поет, тот находит себе счастье в миг пения. А я, говорю же, что люблю больных, хоть… и так далее. Посмотрим, в чем счастье при экстремальных днях.

Галя только рот открыла. Но еще не слово, еще только звук неясный вырвался из нее, как Мишкин зверем глянул – и тем самым прихлопнул и рот, и рождающееся слово, и саму мысль, наверное.

– И не вздумайте возражать, Галина Степановна! Никакой рак поганый не будет управлять моей жизнью.

– Да я что?.. Ну окрепни хоть немного. Я…

– Окрепни! Рак появился и умрет вместе со мной, во мне. А я должен буду еще жить среди вас. Рак не сильнее жизни.

Все замолкло. Будто и улица за окном перестала шуметь. Евгений Львович прикрыл глаза, откинул голову на спинку кресла и некоторое время не говорил ни слова.

Вроде бы сменили тему. Или нет?

Он приоткрыл один глаз, посмотрел на Толю:

– Вчера залетела откуда-то бабочка в комнату. Порхала, порхала, то билась о лампу, то в стекло. То ли веселилась, то ли страдала. А я сидел в кресле и наблюдал, наблюдал… А сегодня смотрю: лежит на подоконнике, чуть пошевеливает крылышками. И вот сейчас – просто сухим листиком, пятнышком у окна. Посмотри. Видишь? А ветерок подует – и ее чуть в сторону относит. Видишь?

Сменили тему, называется! Анатолий молчал, не зная, как реагировать.

Бог помог: вошел в комнату еще один их товарищ – Борис, компьютерщик по образу мыслей и форме существования. Остановившись в дверях, он с ходу врезался в разговор:

– Не понял. О чем витийствуете, миряне?

– А-а! Это ты, Борь? Решил навестить убогого?

– Привет, товарищ! – Анатолий поднялся и обнялся с вновь пришедшим, а тот, в свою очередь, нагнулся и расцеловался с Мишкиным.

– Вот, Борь, сообщал Толе, что решил поработать, пока работается.

– Ну и правильно. Конечно, работай! И вообще смертность в стране стопроцентная. Не ждать же.