Гиппиус Зинаида Николаевна - Роман царевич стр 34.

Он ушел. Наташа и Михаил задумчиво вернулись в столовую, глядели на шелуху миндалей, окурки, недопитое вино в стаканах, молчали.

Папка черная лежала, с завязочками. Это листки, которые оставлены Михаилу.

- Что же? - произнесла, наконец, Наташа, подняв глаза на брата. - Как он тебе?

- Нет, как тебе?

- Да что ж… Мне он сам не нравится… Очень, - прибавила она решительно. - Сам, понимаешь?

- Понимаю. И мне. Просто личная антипатия. Многим он так, вначале. Сухой какой-то, властный… Но не лжет. Это несомненно.

- Не лжет, - согласилась Наташа. - Я в известном смысле совершенно доверяю ему. Юс один по глупости может воображать, что это…

- Да и Юс так себе городит. Нет, Дидим правду говорил: не с того полета. Наконец, где сейчас риск? Мы еще детей с ним не крестили… А надо, конечно, толком будет разузнать. Да не в этом дело.

- Не в этом, - опять согласилась Наташа. - Но и не в том же, что он сам… ну, неприятен, что ли? Нельзя же из-за этого быть несправедливым. Он очень значительный.

- И, ей-Богу, прав, - задумчиво сказал Михаил. - Имей я возможность - и я бы с этими архиереями потаскался и к иеромонаху Лаврентию бы съездил. Все это знать нужно. Мы здесь как слепые.

- Пойдем спать, Михаил. Успеем еще, поглядим. А Мета как?

- Да она, ты знаешь, порох. Наташа, милая, люди найдутся, я вижу теперь. И не в Сменцеве дело, черт с ним. В деле дело…

Задумался, потом прибавил тихо, как бы про себя:

- Люди плохи, да дело не плохо. Эти не годны, другие будут.

И встал.

- Спокойной ночи, милая. Господь с тобой.

Глава двадцать девятая
ДВА МОНАРХА

- А я летала! - с восторгом встретила Мета Михаила, когда он, зайдя к Ригелю, увидел ее там.

- Как летали?

- Да вчера, поехали мы на поле это, как его? Роман Иванович, Володенька, я. Летают. Поднимется, поднимется и летал. Там русский тоже один. Предлагает мне. Ну, я, конечно. Многие женщины с ума посходили там, наверху. А я - что ж. Сейчас одели меня, шапку меховую, и другое. Держаться крепче. Побежало, побежало, застукало, - ах, ты ж, Господи! На ветру не чудю, а уж поле-то под нами вон где. Духу нет, режет, потом качнет - и в сторону, и опять. Ах, Боже ж, до чего хорошо. Приехали, не слезываю: все бы так летала, летала.

И она улыбалась детски-восторженно. Но вдруг детская радость сбежала с лица, оно стало серьезно и печально.

- Да это ладно уж, подите, я письма получила, - отозвалась она в сторону Михаила. - Вот, отдам вам, от Маруси, от Раички. Летать - ладно, а что им ответить? Ведь как это, Исаше говорила, свои дела - дела, а их-то, значит, забыли? Кругом забыли. И не стану я тут жить, стыдно жить, когда только вырвусь! Приехал человек, и тоже руками разводит. Только болтанье, болтанье, а на работу нет.

- Да вы не волнуйтесь, Мета, - со строгостью сказал Михаил. - Кого браните? Не нравится - делайте что знаете. Сменцев зовет вас к себе на работу - ну, и отправляйтесь.

Мета притихла и жалобными глазами посмотрела на него. Детская невинность этого взора больно уколола Михаила. Напрасно он обидел ее. Она права - и не права, но обижать нельзя, нельзя, а он и сейчас обидел, и…

Все последние дни подготовлял он страшную обиду ей, - таким, как она, - и себе: обиду обмана, обольщения "малых". Мара это все была, со Сменцевым. Он обольщал, заманивал - и Михаил поддался. Так нельзя. "Новые основы" - а сразу старым обманом пахнет.

Со вчерашнего вечера началось это у Михаила.

Постоянно видались с Романом Ивановичем, и у Меты, и у Ригеля, и по Парижу бродили. Всякие шли разговоры. Наташа заинтересовалась; не отстает. Володька спорит, но тоже слушает. Очень уж хорошо умеет Сменцев с каждым его языком говорить.

А вчера Михаил вечером был у Сменцева, в маленькой комнатке скромного пансиона. Говорили вдвоем. И Михаил помнит, как случайно, вскользь, с кривой усмешкой в усы Роман Иванович заметил:

- Сегодня у нас свидание двух императоров. Или, по крайней мере, совещание полководцев. Войска маловато, да ничего, солдаты, коли постараться, будут надежные.

Михаила точно ударили эти слова. Роман Иванович заметил - но не пошел назад. Плечами только пожал.

- Что ж. Нам идеализм не к лицу. Сами знаете требования практики. Так было - так будет.

"Так было - и так не будет!" - чуть не крикнул ему в лицо Михаил. Но сдержался. Только поднял на него тяжелый взор синих глаз.

"Так было, так было, - думал он, возвращаясь домой, путаясь в рассеянности среди темных, безлюдных улиц. - Конечно, так было. Всегда так было. Свидание двух императоров. Двух полководцев. Ну да, это его выражение, а мое было бы двух главарей "це-ка", что ли. Смысл один. И в сущности себя только он этим главарем чувствует, самодержцем, а мне так, из любезности сказал, да из расчета. На привычном поддеть задумал. И поддел, черт его возьми. Новые основы! А разве этак на новых-то основах в новые полки солдат набирают? Прежде всего совещания эти самодержавные - к черту, к черту!"

Так бессвязно думал Михаил - и продумал всю ночь. Едва к утру заснул немного. Наташе не сказал ничего. Какими словами выразить? И для самого себя их, совершенно ясных, еще не было.

У Ригеля он надеялся встретить Романа Ивановича. Для того и пошел.

А тут сразу Мета с летаньем, с письмами, с порываньями, с намеками.

Сел в угол, угрюмый, насупленный. Ригеля не было. Женя с Метой в другом углу говорили о чем-то тихо; кажется, Женя опять расспрашивала о полете.

"Оставлять никого не оставлю, нельзя, - думал опять Михаил. - Но по старой дорожке, как Сменцев, не пойду, нет. Королем над пешками… хорошо!"

Он злился, главное, на то, что видел: естественно проснулось в нем привычное королевство, главарство, которое сломили было новые переживания и мысли.

Явившийся Ригель заметил угрюмость Михаила. Принялся рассказывать ему какую-то историю "товарищескую" в надежде развлечь.

Но пришли друзья Ригеля; не Модест и не Федот, а тоже близкие, - имевшие, как водится, тайный зуб против Михаила. О "петербургском друге" Жени, о каких-то "спорах" у Ригеля уж давно пошли слухи. Разговор свелся на них и на Романа Ивановича, - Ригель охотно объяснял, какие именно "вопросы" поднимались.

Недоверие, недоброжелательство и, по правде сказать, невежество гости выразили при этом случае такое, что Михаилу пришлось войти в разговор и волей-неволей защищать если не Романа Ивановича, то его позиции.

Михаил обозлился окончательно.

Совсем он сейчас не в настроении защищать Романа Ивановича. И вообще бестактен этот разговор. Как Ригель не понимает. Без пользы и нужды обостряются отношения.

Сменцев между тем не приходил. Нетерпеливо и раздраженно оборвав спор, Михаил поднялся и стал прощаться. Ригель удерживал, но взглянул в лицо друга - и замолк.

"Пойду к нему, к Сменцеву, вот что, - думал Михаил, шагая по сумеречной набережной Сены. - Пойду и все прямо скажу. Пусть не рассчитывает. Я для него по его указке работать не стану. Дьявол зеленый. Нет-с, извините-с, как-никак, а своего ему не отдам. И солдат своих не отдам. Я их люблю, я их, вот, покинуть не мог и не могу, а теперь глядеть стану, как он ими вертит и для своих расчетов охаживает? На вранье его не подцепишь, да тут хуже вранья, обман какой-то чертов, внутренний".

"Дети они, - думал он дальше, почти с умилением вспоминая Мету, Юса, Володю… - Нельзя мне покинуть на дороге никого. Не уйду; если двинусь - так вместе. Мой прямой долг охранять их на перепутье, от таких вот Роман Иванычей. Нельзя в равенстве? "Практика" требует? Жизнь? Пускай. Любовь все поправит. Дети - так и будут детьми, пока не вырастут; детьми - но не солдатами. К черту ваше старое генеральство, господин Сменцев. Больше не подденете".

Литта вдруг вспомнилась Михаилу, - без личной ревности вспомнилась, но остро и больно. Что, если и ее Сменцев тоже вот так охаживает и окручивает, незаметно туманит голову, сбивает с толку? Думает, пожалуй, что из нее не рядовой, а целый унтер-офицер выйдет? Литта, подруга Михаила, помощница, поддержка его, любимая, равная, - вдруг и она в крепких лапах этого обмана неуловимого, и она в полку Романа Ивановича?..

Нет. Она цельнее Михаила. Верит глубже и тверже. Если он почуял неправду, как она не увидит?

"Не хотел писать ей со Сменцевым, - но теперь напишу. Что думаю сейчас, что ему самому в лицо скажу. Какая ни есть моя вера - но против не пойду. Если он идет - не одна у нас вера".

И вдруг Михаил остановился.

"Господи! Да во что верит он, этот Сменцев, сам? Да верит ли он во что-нибудь?"

Произнес это вслух, от неожиданности, и стоял, не двигаясь. Набережная была пустынна. Серела матовая Сена. Огни мерцали розовыми гирляндами на противоположном берегу, огни плыли кучкой по воде - пароход спешил к нижней пристани. Тяжелая башня пялила за полосой воды свои широкие железные ноги.

Опомнился, пошел. Какое удивление! Как раньше не приходил в голову этот простой вопрос? Простой - и страшный.

Сменцева дома не было. Почему-то не ожидал этого Михаил. Рассердился. Но и к себе не пошел. Хотелось быть одному. Так легко это в Париже. Поплелся туда, где больше огней, больше чужих людей, чужого шума, чужого говора. Даже весело стало от чуждости, даже понравилась какая-то милая девочка, которую он угощал cassis , потом ликерами, болтал с ней и глядел, как она танцует. Звала его к себе, но не обиделась, когда он в конце концов не пошел. Такой ласковый он и amusant avec èa .