Гиппиус Зинаида Николаевна - Роман царевич стр 28.

Сменцев оглянулся на дверь салона: графиня была занята своей broderie и генералом, не смотрела в их сторону. Тихо встал Роман Иванович и пересел на другой стул, ближе: всматривался внимательно в серьезное лицо девушки. Она, читая, по-детски шевелила губами, - ему это понравилось.

"Сейчас, наверно, примеряет к своему Михаилу, - подумал Сменцев, - что бы он сказал, как бы ему понравилось?"

Это были, действительно, листки, из-за которых пострадал Алексей. Роман Иванович считал их удавшимися, но не хотел спешить, велел отпечатать как можно меньше. В Париж думал пока свезти, да вот Литте показать. Очевидно, Любовь Антоновна не усмотрела, и несколько экземпляров попало к Габриэль. Не может до сих пор Сменцев без холодного бешенства вспомнить о Габриэль. Экая дура! Почте доверила. Ну, теперь все экземпляры у него. В свое время можно, кое-что изменив, перепечатать.

- Вот, возьмите, - сказала Литта, протягивая бумажки назад Роману Ивановичу.

Лицо у нее зарумянилось и глаза блестели.

- Я не знаю, мне очень нравится. Очень. Это вы сделали?

Роман Иванович уклончиво пожал плечами.

- База историческая. Не читали знаменитый "Катехизис" декабриста Муравьева для солдат? В этой же форме написано, и содержание приблизительно то же, только менее идеально. У нас есть и вариант, еще суженный и совсем конкретный. Сейчас не захватил.

- Хорошо, что присягу не отрицаете, а громадное значение ей даете и совсем другое содержание, - задумчиво проговорила Литта. - Помню, Флоризель мне сказал…

- Что сказал?

- Нет, ничего, так, о солдатах тоже. Молодые ведь мужики они, и присяга для них, для большинства, первое важное переживание. Они о ней долго еще думают. Первое - как это? - ощущение важности слова. Для многих - религия тут своя завязана.

- Ну, конечно. Крепкий узел… завязан. И нитей не надо рвать, а затягивать другим узлом, - свободы.

- Мне хотелось бы иметь эти листки…

- Нельзя. Потом. Это ведь не шутки, Юлитта Николаевна.

Помолчал и прибавил, - совсем тихо:

- У меня есть верная оказия. Хотите Ржевскому написать?

Литта встрепенулась.

- Ах, да… Можно?

- Покороче. И самое необходимое. О… о планах ваших, ближайших, будете упоминать?

- Не знаю… Нет, не буду, - решительно сказала она. - Не буду, не стоит, ведь уж недолго, и лучше я сама… Правда?

Графиня позвала их из маленького салона.

- Конечно, - сказал Роман Иванович, вставая. - Дня через два приготовьте письмо. А Катерину Павловну завтра же предупредите.

Литта хотела было спросить его еще о многом: и о том, что Флорентий, и куда и когда "по делам" уезжает сам Роман Иванович… но не спросила, не посмела. Она боролась упрямо с нарождающимся вниманием, интересом к тому, что он делает, боролась во имя сохранения своей позиции: верит настолько, что принимает от него услугу - и конец. Услуга важная, она связывает, но… когда-нибудь, чем-нибудь Литта надеется отплатить. Отказаться ведь все равно нельзя. Выхода нет иного.

Лежа в постели, в этот вечер Литта еще раз продумала свое положение - совсем объективно, как ей казалось.

Письмо, привезенное Флорентием (передал Сменцев), не смутило ее. Только улыбнулась на слова: "Что это за Сменцев? Влюблен в тебя?"

Не влюблен, - это знает Литта твердо, почувствовала бы давно. Услугу оказывает ради Михаила: Михаил ему нужен, разве он скрывает?

Все понятно. Правда, сам Сменцев не вполне понятен, и до сих пор чувствует она себя при нем так странно… иногда; но не все ли равно в конце концов, - какое ей дело?

Довольно, довольно. Через два-три месяца - свобода, и все будет хорошо. Вместе с Михаилом подумают они и о Сменцеве, и об его деле…

А свободу она должна добыть сама, помимо Михаила. На свой страх.

Листки хорошие… Понравились бы Михаилу. Отчего Флоризель не свез?

Хорошие… Все люди тоже хорошие. И Флоризель… И все…

Литта заснула.

Глава двадцать пятая
КРЕПКИЕ ЛЮДИ

Поехал нынче Сменцев к Власу Флорентьевичу открыто. Старика легко было застать в предвечернее время одного.

Сменцева провели в тот же маленький кабинет. Там Влас Флорентьевич любил отдыхать в кресле, и его не тревожили. Но Роман Иванович вошел без доклада.

- Что, Власушка? - заговорил он, здороваясь. - Не стал ли меня с другого бока бояться? Я ведь к иеромонаху Лаврентию нынче ездил, чай с ним пил, у графини на собраниях бываю, да это что, - а я на графининой внучке женюсь, ей-Богу.

- Врешь? - выпучил глаза Влас Флорентьевич.

- Пес врет, папаша. Женюсь, и приданое хорошее беру. Пока что, впрочем, надо у тебя перехватить малую толику.

Старик прищурил левый глаз и погладил сивую свою бороду.

- Ну, кто тебя разберет?

- А вот, разбирай.

Сменцев уселся в кожаное кресло напротив и взял со стола сигару. Курил редко, только сигары, очень хорошие.

- Что ж, все-таки не пустишь в газетину? По церковному бы вопросу, а? Я с самим Антипием хорош. Что, право, как обездолили русский народ, свободу совести обещали.

- Полно-ка дурить, - строго сказал Влас Флорентьевич. - Говори толком: серьезно женишься?

- Женюсь, папенька. Есть соображенья.

- Соображенья… Флорентий у тебя где?

- При своем месте. А не хотите ли вот эту статейку напечатать? С Флорентием эта писана, не с Антипием, - смотрите.

Старик не взглянул, замахал руками.

- Не надо, не надо, и не кажи мне. Знать я не хочу ни про какие ваши дела. Стар стал. Мы тут помаленьку да потихоньку свое, а вы, козыри молодые, как знаете, по своим временам.

И, опять прищурившись, сказал:

- Что ж ты сам-то вяжешься? Флорешку бы окрутил, коли "соображения"…

- Ладно, обдумано. Понадобится - и Флорешку окрутим. Ты, вот, раскошеливайся-ка, папаша; будь по-твоему, еду на последях в Париж погулять, мальчишник там справлю. В январе - свяжут соколу крылья, обвенчают твоего Романа-царевича.

- Царевна-то хороша ли?

- Живет.

- Царицей ладной будет… коли что?

- Далеко загадываешь, Власушка. А девка упрямая. Ну, нечего об этом, - прибавил он серьезнее. - Выйдет хорошо - хорошо, не выйдет - не пропадем. Славные нынче времена, для всякого дело есть. Особенно, если с умом…

- Весел ты, Роман Иваныч, погляжу я на тебя, - промолвил старик. - Даже сердце радуется. А по-нашему, так времена - держи ухо востро.

- Ты, небось, и держишь. Про Федьку-то Растекая все пишут, кому не лень, а у тебя - хоть бы словечко.

- Про Федьку? Петрушу моего, редактора, призывали: дайте, говорят, честное слово, что ни строки в газете вашей о Федьке не будет. Запретить вам не можем, но слова требуем. Вот как дело было. Что ж, газету из-за прохвоста губить? Да пропади он пропадом.

Роман Иванович засмеялся.

- Конечно, черт с ним. И какая беда, полижется с титулованными бабами, вот и все, на том и останется. Знаешь, Власушка, Лаврентий позанимательнее.

- Пошли нынче дела, - качнул старик головою. - Ну, этого, помяни мое слово, скоро припечатают.

- Может быть. Люди его останутся. Влас Флорентьевич, ты денежек-то давай. Тысчонки две либо три. На славу хочу погулять во граде Париже. Да, у Флорентия есть?

- Уймищу увез нынче. Перестройки, что ль, у тебя?

- Именно перестройки. Самое время горячее.

Как всегда, Влас Флорентьевич выдал ему "наличными" "меж четырех глаз".

Разговорился старик. Василий принес вина, бисквиты какие-то; Сменцев на этот раз не отказывался.

- В крепких людей верю я, Романушка. Сильно верю. А коль поверю - тут уж мне ничего не жалко. Бери, делай, лети, куда хочешь. Потому не дай я тебе, ты и без меня обойдешься; а тут, гляди, и моя капля меду будет, вспомянешь старика.

- Именно. Не дашь - обойдусь. Это верно ты, Власушка. Крепкий человек и без помощи сделает свое.

Влас Флорентьевич совсем разошелся. Поцеловались они со Сменцевым.

- Я сам крепкий, голубушка. Мальчонком-то десятилетним в опорках в Москву пришел. Один, как шест на перекрестке. В кармане гривенничек всего и болтался. Где уж тут, от кого помощи ждать? Пошел первым делом к Иверской. Да на весь-то, на гривенник-то, на последний, свечу ей, Матушке. Вот оно и сказалось: помогла, Заступница.

И, подмигнув, прибавил:

- А с тех пор, сколько годов в Москве жил, так к Ней и не удосужился и жертвовать - ничего не жертвовал…

- Теперь с тебя не гривеннички. Теперь иные свечи тебе ставить, Власушка, - улыбаясь, сказал Сменцев.

- Верно. Вот люблю друга. И умен же ты, Роман Иванович. Король-человек.

Долго они еще беседовали, попивая темно-рыжее согретое вино. Может быть, никто и не знал - грозного и сдержанного с одними, хитрого и льстивого с другими - Власа Флорентьевича таким, каким видывал его Сменцев и видел в этот вечер.

Расстались нежно.

В громадной передней, внизу, Роман Иванович столкнулся со Звягинцевым, длинным журналистом-культурником.

- А, здравствуйте! Едва узнал вас после деревенской косоворотки. Послушайте, что же это такое?

- А что?

- Сам-то дома… Влас Флорентьевич?

- Не знаю. Был дома, собирался куда-то.

- Ну, все равно, я к Петру Власовичу. Нигде его застать не могу. Бегаю, бегаю… Нет, послушайте, ведь какое безобразие…

- О чем вы?

- О Хованском, конечно. Что за чепуха с ним произошла?

- Право, я очень мало знаю…