Гиппиус Зинаида Николаевна - Роман царевич стр 25.

Мысль свою жениться на Литте он считал очень важной. Это бесповоротно связывало с ним Михаила, ставило Михаила в зависимость от него. Могло быть очень и очень полезно. Однако Роман Иванович нисколько не скрывал от себя, что в эти соображения вплеталось постороннее чувство, - нет, не вовсе постороннее, однако независимое, не рожденное соображениями: быть может, соображения родились потом, от него, рядом с ним.

Не любовь. Не влюбленность. Не страсть даже. Злой каприз, удивленность от встретившегося сопротивления. Когда он заметил, что эта девочка (много слышал о ней раньше) сторонится и не доверяет ему, что он, привыкший к другому, ей неприятен, - показалось, что победить недоверие необходимо. Да и действительно необходимо: она связана с Михаилом. Но тут-то и вкралось другое чувство, личное, о котором думал Роман Иванович, которое заставляло его усиливать борьбу за доверие. Доверия уже было мало: хотелось власти.

Впрочем, все двойственно, все: как без власти добиться доверия? Он, по совести, верил только доверию рабов.

Не скрывал от себя Роман Иванович, что этот шаг, - женитьба, - так ли, иначе ли она обернется, - может для него стать шагом решающим. Принудить его к решению, которого он еще не сделал, и твердо знал, что не хочет делать, - не время. Кое от чего придется отказаться. Но сохранить все-таки неприкосновенным данное свое положение можно, и к этому сейчас Роман Иванович приложит усилия. От риска он не прочь, - с умом; но терять не любил ничего, что может пригодиться. Для риска нужен подходящий момент. А пока, точно скупой, собирал, собирал он, хранил, выжидал.

"Если я делаю глупость с этой свадьбой, - ну что ж!" - думал он, трясясь на скверном извозчике по скверной мостовой и скверной улице, которая вела к "убогой хижине" преосвященного Евтихия. - "Мне так хочется. Пусть даже мое "хочется" тут преемствует над соображениями. Великодушно разрешаю себе… глупость. А, может, вовсе это и не глупость".

Роман Иванович издавна "дружил" с блестящим владыкой Евтихием. Знал его назубок, и Евтихий знал, что тот его знает. Поэтому дружба их была нисколько не похожа на ту, которую водил Евтихий с "обещающей молодежью".

Внешне Роман Иванович, где нужно, подчеркивал свое отношение к Евтихию, как "наставнику"; Евтихий держал себя соответственно; однако острые глаза его порой выдавали тревогу и даже злобу. Евтихий не совсем понимал Сменцева.

Вот это непонимание при безукоризненных внешних отношениях, эту смуту и надо было сохранить.

Конечно, Евтихий - не княгиня Александра. Ну, да зато с ним можно иначе помериться. Тщеславный и грубовластный трус. Поглядим.

"Убогая хижина" оказывалась, в сущности, не очень убогой. Поскользнувшись на крыльце, около которого хмуро шумели в темноте оголенные деревья, Роман Иванович вошел в просторные сени, потом в такую же просторную и светлую прихожую.

Два тонких келейника, похожих на черные былинки, смиренно и предупредительно встретили его. Один, знакомый, тотчас выскользнул из прихожей - докладывать.

Просят в кабинет. Большая честь: туда допускаются только близкие люди.

По светлому и скользкому, точно лед на солнце, паркету громадных комнат - приемной, зала, гостиной, столовой - шел Роман Иванович к архипастырскому кабинету. От льдистости пола комнаты казались еще холоднее и пустыннее, особенно зал. Мебели тут никакой не было. В ряд по стенам висели разные священные портреты, разные - и немножко одинаковые: все ленты, ордена, звезды и кресты, кресты…

Преосвященный встретил гостя на пороге кабинета.

- Здравствуйте, здравствуйте. Поджидал. Думал - полчаса свободных, а освободился-то на весь вечер. Хоть до одиннадцати сидите.

Троекратно поцеловались. Бледное, полное, мучнистое, как разваренная картофель, лицо владыки сияло приветом и любезностью.

- Мы сюда и чайку спросим, - говорил Евтихий, усаживая гостя в кресло. - Что в столовой! Здесь нам уютнее.

В кабинете, точно, было уютнее. Высокие кресла, книги, на полу ковер. Тоненький черненький послушник принес чай и такой гигантский поднос с вареньями и печеньями, что было удивительно, как эта былинка под его тяжестью не переломилась.

За чаем стали болтать. Болтал, впрочем, больше преосвященный, а Сменцев только подавал реплики и усмехался, по-своему, вбок.

Евтихий, напав на любимую тему, не мог с ней расстаться. Тема же была - женщины, сосуды дьяволовы, пакость их соблазна, и высмеивание духовной братии, сему соблазну подпавшей. Речь преосвященного удивила бы многих роскошью, богатством слов, хотя утонченной назвать ее было никак нельзя. Перебирал по пальцам видных людей с их любовницами. Одного называл Наталием, по имени его "блуда", следующего Марием, а одного окрестил прямо: Аксинья. Впрочем, не стеснялся и менее невинными кличками.

Грязные сплетни, приправленные брезгливыми проклятиями "дьявольским сосудам", так и лились, со вкусом, из уст говорившего.

Роману Ивановичу это надоело. Да и пора было приступать.

- Мне женщины очень противны, - сказал он. - И все же, владыка святый, я намерен жениться. О том и пришел говорить.

Владыка онемел. Даже рот у него раскрылся. Потом вскочил, замахал руками, забегал по комнате.

- Не поверю. Ушам своим не верю. Жениться! И ведь кто намерен жениться? Кто?

- Я, - со спокойной улыбкой подтвердил Сменцев. - Я женюсь. Сначала выслушайте меня, владыка…

Но тот опять замахал руками и забегал. Когда остановился перед Сменцевым, мучнистое лицо залоснилось. И, видимо, нашло на владыку борение. Сообразил, что если женится Сменцев, - кое-какие вещи от него уплывают безвозвратно, а ведь он - черт его разберет - метил что-то высоко. С другой же стороны - этот самый Роман, его ученик отчасти, который презрительно, как его учитель, относился к бабью и лишь случайно еще не монах (скольких робких, мягких, менее способных постриг Евтихий!), этот Роман… женится. Смутная политика боролась в сердце владыки с кровным, ясным убеждением. И - надо отдать ему справедливость - убеждение победило.

- Да вы знаете ли, куда идете? - визжал Евтихий. Голос у него, особенно в минуты волнения, был высокий. - Не знаете? Не знаете, что такое брак? Я вам скажу. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Ну падение, ну это я еще могу понять, - с неожиданной снисходительностью прибавил он. - Падение, всякое, наедине или с женщиной, - блуд мгновенный, грех случайный. Слабый человек может подвергнуться… Но пав, - он кается, он жаждет восстать и может восстать… А…

- Владыка, - вдруг твердо и серьезно прервал его Сменцев, так твердо, что Евтихий невольно сократился. - Вы напрасно мне все это говорите. Я с вами во всем совершенно согласен… исключаю некоторые крайности мнений. По существу же держусь ваших взглядов.

- Не понимаю, - недоуменно произнес Евтихий и сел. - Женитесь однако. Приспичило, что ли?

Роман Иванович скромно, по-прежнему твердо, с достоинством сказал:

- Я - девственник, владыка. И надеюсь до конца пребыть им. Я не имел даже падений. Каковы взгляды, такова и жизнь.

Владыка молчал, все в недоумении. О девственности Романа Ивановича уже говорено было в старые времена не раз, и владыка этой девственности верил.

- Зачем, почему, какие соображения заставляют меня обвенчаться с девушкой, которая меня не любит и к которой я не имею ни малейшего ни телесного, ни духовного влечения, - этого я вам, владыка святый, не скажу. Одно: соображения свойства даже не личного, в узком смысле. Зная вашу проницательность, уверен, что вы не усомнитесь в правдивости моей. А дабы вы, владыка, услышав о деле стороною, не составили себе превратного мнения, я поспешил к вам заранее. Слишком дорого мне расположение ваше.

"Ой, врешь! Ой, путаешь"! - явственно сказали пронзительные очи владыки, но сам он ничего не сказал.

- Названная невеста моя - Юлитта Двоекурова, внучка графини, - как ни в чем не бывало продолжал Сменцев.

Евтихий оживился, поднял голову.

- Это что с юродом целовалась?

- Она.

Какие у Романа "соображения", Евтихий себе не уяснял, однако почувствовал, что, может, и не врет он, может, и есть какие-нибудь "соображения". И что он задумал? Через юрода…? Через графиню…? Что бы ни задумал - промахнется, видимо. Тем лучше.

- Падешь, - сокрушенно и как бы про себя сказал владыка. - Силы много на себя напускаешь.

Но Роман Иванович только улыбнулся.

- Не напускаю, владыка святый. Мне мои силы известны.

- Это что княгиню-то Алинку отшил? - строго взглянув, молвил преосвященный. - Одно череп лошадиный, а тут девчонка вида соблазнительного. Ладно. Знаем мы вас, молодых кобелей.

Сменцев засмеялся ему в лицо и произнес нагло:

- Кого знаете, а кого, видно, и нет. Не всякий кобель кобелю брат. Вот мы, владыка, с вами одной масти.

Евтихий не знал, как это принять: дерзость или комплимент? Было похоже и на то и на другое.

А Роман Иваныч уже изменил и лицо и тон, прибавил почтительнейше:

- С вашей поддержкой, с вашими советами, преосвященный владыка, я твердо надеюсь устоять. Путь мой прям, и Господь да поможет мне не сойти с него.

- Аминь. Да… Так, так, значит. Будем уповать. Соображения ваши, конечно, ваше личное дело, я и не вхожу. Удивительно, какие соображения могут подвигнуть на столь несвойственный поступок… но умолкаю. Ваше, ваше дело. Я всегда готов, коли понадоблюсь, направить… Брак, значит, не брак?

- Не брак.

- И пусть с юродом целуется?

- Чем больше, тем лучше, - подмигнул Сменцев.

Евтихий захохотал. Ему показалось, что он что-то начинает понимать.

- Да ведь юроду этому от утра до вечера всего и времени. Ой, не промахнись, Роман Иванович.