* * *
В квартире стоял тяжелый нежилой дух.
Прошин распахнул все окна, лег на тахту, закрыл глаза, и вдруг показалось, будто никуда он и не уежзал, а то, что случилось, безумное видение; уродливый гротеск того, что не может быть никогда.
Голва кружилась от недосыпания, ресницы слипались; он до красноты тер шершавыми пальцами набрякшие веки, мечтая об отдыхе, но уснуть не мог; как только блаженная темнота, сгущаясь, начинала уносить его прочь, ее прорезал чей-то крик, в котором мгновенно угадывался голос Наташи; он вздрагивал всем телом, как будто оступсвшись в этой тьме, проваливался в трясину и, опомнившись, находил себя на постели - жалкого, изможденного, с нелепо дергавшейся от испуга ногой.. И вновь, крадучись, подступал сон, но Прошин уже не поддавался ему, напряженно ожидая неотступного крика и следовавшего за ним падения во мрак.
Звонок в дверь вырвал его из полубредового забытья. Сжав зубы, пытаясь прогнать жужжащий шум в ушах, он, пьяно качнувшись, шагнул в прихожую, крутнул замок…
Увидел Таню.
– Леша, - торопливо заговорила она, теребя уголок легкого шелкового платка, повязанного на шее. - У меня как сердце чувствовало, что ты сегодня вернешься… Я…
– Входи, входи, - судорожно закивал он, внезапно до слез обрадовавшись, что теперь не один. - Это хорошо… ты пришла… очень… прекрасно.
Она удивленно посмотрела на него.
– Что с тобой?
– А? - Он прыснул коротеньким, всхлипывающим смешком. - Да так… Я болел…
Болел… я.
Она приложила ладонь к его лбу.
– Да нет, все прошло, - скривился он, откидывая ее руку. - Все прошло… Ты садись…
Я просто… Не обращай внимания. Хочешь есть? А, ничего не купил. Ну кофе, да? Сейчас…
Он метнулся на кухню, заросшую грязью, вымыл валявшийся в раковине заплесневелый ковшик.
– Давай я все сделаю сама, - сказала она обеспокоенно. А ты ложись.
– Не, не, не! - замахал он руками. - Пройдет… Устал, дорога…
Она все-таки усадила его в кресло и ушла на кухню. Некоторое время он прислушивался к лившейся из кухонного крана воде, звону чашек, скрипу линолеума, затем взял из бара початую бутылку водки; стараясь не шуметь, ногтями вытащил пробку и, одним махом, из горлышка, опорожнил все до капли, не почувствовав никакого вкуса - только болезненной судорогой сжало желудок и подступила тошнота. Мотая головой, он еле совладел с ней.
– Я схожу в магазин, - донеслось с кухни, и вслед за этим хлопнула дверца холодильника. - У тебя ничего нет, даже хлеба.
– Не уходи никуда! - сорвался он с места, боясь, что вновь останется один. - Есть не хочу…
– Может, уснешь?
– Я спал, спал! Очень много спал! - крикнул он раздраженным, севшим голосом.
Неудержимо ему вдруг захотелось рассказать ей все. Он отправился на кухню. Встал в дальнем углу, чтобы она не услышала запах водки.
– Знаешь, - сказал он, взвешивая слово за словом. - Там… произошла жуткая вещь..
Она встревоженно обернулась.
– В общем, - испугавшись ее взгляда, промямлил Прошин. - Я жил в гостинице…
Рядом соседи - муж с женой. Ну… мужик хотел жениться по-новой… Так чтобы без раздела имущества - утопил ее… жену.
– Я думала, с тобой что-то, - сказала Таня облегченно. Прибавила: - Ужас какой.-
И протянула ему таблетку: - Выпей. Успокаивающее…
Прошин остолбенело, как загипнотизированный, смотрел на нее. Что-то странное виделось ему в ее лице, голосе, выставленной вперед руке..
Механически взял таблетку, проглотил, позволил напоить себя теплой водой.. Потом взахлеб начал что-то рассказывать… Крымские впечатления, анекдоты, вернулся к идиотской истории о негодяе-муже, придумывая все новые и новые подробности, пустился в рассуждения вокруг того, как это, было, наверное, трудно убить, и что сейчас этот убийца чувствует.
– Леша, - неожиданно перебила она. - Я ведь пришла к тебе… насовсем. Я люблю тебя…
Он запнулся. Затем безо всяких мыслей произнес удивившую его самого фразу:
– Меня могут любить либо те, кто знает меня слишком хорошо, либо те, кто знает слишком плохо. А хорошо знаю себя только я сам.
И рассмеялся - уж очень забавно вышло…
Обнял ее, ткнулся щекой ей в плечо. Почувствовал запах больницы, какого-то лекарства…
Почему-то всплыло слово: "карболка".
Отстранился. Сонно с трудом сказал:
– Невозможно. Я уже… все. Раньше - может быть… теперь… не. Все. Ты очень, очень прекрасный человек. - Он причмокнул с пьяной сокрушенностью. - Ты… короче, Таня, надо уходить тебе. Ты крупно во мне ошиблась. Какя-то жизнь… Ни черта не ясно. Сплошное издевательство. Ты… - Он оттолкнул ее. - Иди же, иди! Прости только.. И уходи. Не могу уже!
Прошу, Танечка, пожалуйста… - Он зажмурил глаза как от боли. - Что-то… прямо меня… ну не знаю.. Пр-ровалитесь вы все!
Прошин не заметил, как она ушла, и еще долго сидил, разговаривая сам с собой…
…Проснулся он одетый, в кресле, с удивительно свежей головой, в спокойном, даже приподнятом настроении. И вспомнил все. И поразился, ибо не испытал ничего, кроме равнодушного отчуждения перед свершенным. И еще - хотелось жить. Хотелось, как после тяжелой, смертельной болезни, которую одолел и вышел к свету нового, вечного дня.
"Татьяна, - возникла смятенная мысль. - Где она? Постой… Что ты наболтал? Пьяная скотина, пижон… Напился до состояния невесомости! Что тут было? А-а, она хотела.. ну да".
Он встал, восстонавливая в памяти вчерашнее. И тут же спросил себя: "А если бы проговорился, мог бы убить и Таню?… Как опасного живого свидетеля? Наверное… мог".
Он горько усмехнулся, посмотрел на телефон и вдруг понял: телефон звонит…
– Леша? - зарокотал в трубке сытый голос Полякова. - Когда прикатил?
– Да только сейчас вошел. Еще не переоделся.
– Ты готов?
– К чему?
– К защите, парень. Пока ты плескался в морской водичке, добрый дядя провернул все дела. Итак, первого сентября прошу вас к барьеру, сэр. А сегодня ко мне. Пора начинать репетиции. Времени у нас в обрез. А дел до подбородка. Не присесть. Присядешь - хана, захлебнешься. Усек?
– Й-есть! - весело отозвался Прошин. - Й-есть, господин генерал! Подготовку к параду начинаем. Сапоги вычещены, мундир выглажен.
– Болтун, - добродушно хмыкнул Поляков. - Как отпуск-то прошел, поведай…
– Командировка.
– Я говорю: как отпуск?
– Замечательно! - сказал Прошин. - Солнце, море, никаких лабораторий, нервотрепок, диссертаций, одна тольк мысль: подстрелить крупную камбалу. А действительно… что остальное?
– Подстрелил?
– Была возможность, но вот ружьишко не захватил…
– Жалеешь?
– Кого?
– Кого-кого… Что не подстрелил…
– Да бог с ней, пусть живет.
Глава 6
Глава 6
В институте о смерти Ворониной знали, и Прошину многократно и скорбно пришлось пересказывать историю ее гибели и в кабинетах начальства, и на лестничных площадках, и в лаборатории, где женщины утирали слезы, а мужчины угрюмо вздыхали и говорили: "Вот так-то… И вся наша жизнь так…" В конце концов он необыкновенно устал от объяснений, поддержания постной гримасы на лице и напряженных бесед.
Похороны были назначены на три часа дня.
Прошин ехал на кладбеще в дурном настроении: во-первых, он ни разу никого не хоронил так уж получилось; во-вторых, все случившееся отошло далеко, в грязный склад воспоминаний о собственном бесчестье и низости, ворошить который было неприятно и боязно; и в-третьих, Глинский на работе отсутствовал, дозвониться к нему не могли, и Прошина беспокоила смутная тревога за Сергея… Даже, скорее за себя - он почему-то решил, что в смерти Наташи тот обвинит именно его, и тогда прийдется делать возмущенные глаза, оправдываться… Ему вообще последнее время чудились подозрительные взгляды, и, как бы он ни переубеждал себя, переубедить не мог; издиргался, измотался… И еще, как назло, грянул ливень, машину облепили ржавые пятна грязи, бурой пеленой затянуло окна, и Прошин, вымокнув не то от заполившего салон тяжелого туманного воздуха, не то от волнения, битый час просидел за рулем у ворот кладбища, ожидая окончания дождя и задыхаясь в этой отвратительно теплой, оранжерейной сырости.
Затем, приметив кого-то из институтских, вылез, печальным голосом поздоровался, и они пошли вдоль могил к месту захоронения по узкой, тонущей в глине тропинке. Кресты, памятники с коричневыми от времени овалами фотографий, бумажные, слипшиеся от дождя цветы похоронных венков действовали на него чрезвычайно удручающе.
"А в общем-то такой настрой и нужен, - тускло думал он, прыгая через лужи в опасении измазать башмаки. - Я ведь, по идее, убит горем… Нехорошо рассуждаю, цинично, но что остается? Святого корчить перед самим собой? Хватит!"
Коллега из института что-то буркнул, указал рукой на группу людей, и Прошин, дрогнув, направился в туда.
Он сразу же очутился около гроба, и тут ему стало жутко. Лицо Наташи, казалось было отлито из пластмассы; губы обескровились, потускнели волосы, напоминая кукольный парик… И он вспомнил: они идут в стеклянном ящике аэровокзала; тополиный пух запутался у ее локонах, дрожит голубая жилочка на шее.
Он находился в полуобморочном трансе, но тут почуствовал толчок в спину и тупо понял: надо говорить. Речь. И судорожно выдохнув застрявший в горле воздух, произнес:
– Друзья…
Столько горечи было в этом "друзья", что он удивился себе. Впрочем говорил не он - Второй, верный опекун и помощник.