– Какие именно?
Прошин сбивчиво пояснил.
– Много, - качнул головой Роман. - Я должен сидеть с утра до ночи полмесяца, не выходя на работу.
– И сиди! Работай. Пей чай.
Прошин ждал ответа… Согласие означало, во-первых, роскошную математическую стыковку всех трех частей докторской, во-вторых, стыковку, сделанную вдалеке от всевидящих глаз Лукьянова.
– Хорошо, - сказал Роман в сомнениях. - Но это будут ровно две недели.
– Я тебе очень благодарен, станина, - проникновенно сказал Прошин. - Ты все же благородный человек… И это чистосердечные слова. У меня еще… один разговорчик имеется
, продолжил он и замолчал, понимая, что разговорчик будет последним, Навашин пройдет мимо, исчезнув, как сотни других прохожих, но с другими то ладно, а с этим он так и не поговорил, и поговорить не успеет, потому что разговорчик - вранье, а разговор еще не назрел, и, верно, уже не назреет. Жаль! - Сейчас я посыящу тебя в одно дело… - начал Прошин. - Оно вызовет у тебя усмешку над глупостью нашей и суетностью… В общем, тему
"Анализатор" могут прикрыть. Она идет без денежных расчетов с медиками, благодаря, скажем так… попустительству директора.
– Почему бы медикам не оплатить работу?
– Да там тоже черт знает что! Денег нет! И чтобы их дали, онкологам надо убедить своих боссов. А как? Доказательств кот наплакал. Но дело в другом. Наши ребята пошли на принцип и начали делать сканирующий датчик, а там, в верхах медицинских, кое-кто… хочет многоячеечную бодягу.
– Смысл? Результат тот же, а датчик-планка дешевле.
– Видимо, там идет своя игра, - многозначительно произнес Прошин. - А как такое дело объяснишь нашим балбесам? А?!
– Все это глупо и… - поморщился Навашин раздраженно.
– От чего ты и бежишь, - сочувственно кивнул Прошин. - Я один понимаю тебя.
Они, - он указал на лабраторный корпус, - не поймут.
– Короче, - подвел итог Навашин. - Если не будет многоячеечного датчика, тему закроют?
– Ну да… - растерянно подтвердил Прошин. - Да. Поэтому, кроме тебя я посвятил в это дело Авдеева.
– Авдеев болен. Грипп, что ли… Просил передать.
– Угораздило! - Прошин вырвал из блокнота лист. - Понимаешь, - сказал он, засасы вая "Паркером" чернила из пузырька, Лукьянов метит в меня, не ведая, что рикошетом отлетает ему же в лоб. Но я не обидчив: старик в маразме, и ему надо прощать. И помогать. Помоги ему… ты. Поговори с Николаем, и выдайте обоснованное "нет" сканирующей системе…
Прошин писал записку Авдееву.
"Коля!
Дела твои швах. Видишь, какой Лукьяша стервотина? Как выкрутиться - не представляю.
Одному, без привлечения лаборатории расчетов тебе не сделать. Надо убедить этих… повторно и более весомыми аргументами.
К делу подключаю Романа. Это башка еще та. Пришлось, правда ему подзалить ( сам разберешься что к чему), но грех мой тебе на благо.
Сочините на пару железную басню о том, что сканирующая система - бяка. Советую упирать на биологическую сторону вопроса. Впрочем, решайте сами. Вы же большие ученые, да? Быстрейшего тебе выздоровления.
Алексей".
– Вот, - сказал он, заклеивая конверт и передавая его Роману. - Отдашь Николаю.-
Он снял очки и сжал ладонью лицо. - Рома, Рома, если бы ты знал, как мне все опротивело… как я устал!
Роман смотрел на него немигающим взглядом. В черных провалах глаз его растворялись почти не заметные, серо-фиолетовые зрачки.
– Леша, - сказал он тихо. - Я ведь не договорил… Поедем вместе, а? Там для тебя найдется и место и работа.
Прошин медленно опустил руку на стол.
– Мой поезд может задержаться? - серьезно спросил он.
– Может. - кивнул Роман. Я не тороплю тебя. Он будет стоять на приколе месяц, год, пять лет… Но советую поспешить.
– Я всегда буду помнить о нем, - сказал Алексей. - Только вот боязно мне в него сесть.
– А ты не бойся. Это твой поезд. - Навашин круто повернулся на каблуках и вышел, оставив у Прошина досадное ощущение: как от интересной книги, прочитанной не до конца и окончательно утерянной.
Упершись лбом в кулаки, Прошин закрыл глаза. Стало невыносимо одиноко и скучно. В кабинете сонной мухой звенела тишина. Чувствуя, что не в силах находиться здесь дольше, он отправился в лабораторию. Там бушевала дискуссия о летающих тарелках: страстные речи "за", язвительные "против" и двусмысленные реплики колеблющихся. В чудеса подобного рода Прошин не верил, однако ни к ярым противникам их, ни к сторонникам, ни к усмехающейся "золотой середине", да и вообще не к кому не примкнул. Он сидел в уголке, слушал о пришельцах и грустил: "Меня бы они, что ли, с собой прихватили…"
Глава 4
Глава 4
В пятницу вечером состоялось заседание партбюро, куда был вызван Прошин. Войдя, он, к немалому своему удивлению, помимо себя, обнаружил в комнате еще нескольких лиц, в состав партбюро не входивших, - Лукьянова, Воронину и Чукавина.
У Прошина забрезжило смутное ощущение опасности.
И оно оправдалось.
Секретарь партбюро кивнул Лукьянову.
– Товарищи, - сказал тот. - Сюда, на партбюро, пришли сотрудники нашей лаборатории. Как партийные, так и беспартийныею. Пришли, чтобы поговорить о нашем руководителе - товарище Прошине…
Пом. Директора по режиму предложил упомянутому руководителю подняться для всеобщего и лучуего обозрения. Прошин, чувствуя себя дураком, привстал.
– Мы собрались здесь для того, чтобы поднять вопрос о нарушениях нашим начальником как трудовой дисциплины, так и закона, - сказал Лукьянов заученно. - Да, я отвечаю за свои слова. И сейчас изложу все в более популярной форме.
– Уж пожалуйста. - вставил Прошин.
– Во- первых. На работу он является нерегулярно, приезжает, когда выспится….
Когда выспится, тогда и… Много раз он ремонтировал в лаборатории бытовую радиоаппаратуру. Детали, сами понимаете… Что же касается автомобиля - с понятием "госавтосервис" он вообще не знаком. Однако и это не главное. Недавно мы обнаружили, что у нас списаны многие ценные материалы, оборудование; списаны в порядке проведения мифических экспериментов!
У Прошина заломило в груди от страха, и он захлебнулся вязкой слюной.
Он уже и думать забыл об этих "подарочках" институтам, ведущим международные работы и постоянно включающих в план поездок его как консультанта.
– Общая сумма списанного огромна, - заключил Лукьянов. - Тысячи. Впрочем, вот документы… - Он положил на стол папку.
– Что?… - вытянув шею, переспросил секретарь парткома и выронил карандаш.
Карондаш покатился, щелкая гранями по полировке стола. Наступившая тишина была пронизана этим размеренным, деловитым пощелкиванием… Около края карандаш задержался, а потом полетел вниз.
"Вот и все, - сказал себе Прошин с непонятным каким-то облегчением. - Карты не стол, конец игры. Она была шулерской, неинтересной, да и ненужной".
По наступившему молчанию Прошин понял: слово предоставляется ему. Он не особенно задумывался над сочинением оправданий, перепоручив это Второму. А сам он, Прошин, сжался, пропал, перенесся куда-то далеко-далеко, откуда все прекрасно слышалось и виделось, но где никто не видел и не слышал его. Он юркнул в обитель Второго, удобную и тихую, как наблюдательный отсек с узкой бойниций в крепстной башне. А Второй кинулся в драку. Второй сказал:
– Я… начну с того, что назову все, сказанное здесь, грязной - я повторяю! - грязной клеветой. Я запомнил все пункты этого устного пасквиля и все эти пункты немедленно разобью! Но сначала хочу сказать, что Лукьянов…
– Товорищь Лукьянов, - монотонно поправил его секретарь.
– …что он уже давно создает в лаборатории этакую оппозицию, коез командует… Я объяснил ему мои нечастые отсутствия в лаборатории международными связями НИИ, что есть уже общественная задача! Я возложил на него почти все свои полномочия и не снимал их, хотя чувствовал: они помогают Лукьянову…
– Товарищу…
– …товарищу в его нечистых кознях против меня. Его желание вступить на мое место известно всем, но желать можно всяко, а вот путь к осущиствлению желаний он выбрал скользкий и темный - путь инсинуаций и клеветы!
Второй актерствовал превосходно, перебирая интонации, как искусный арфист струны. Он тяжело дышал, и голос его был прерывист, взволнован, каким и надлежало быть у незаслуженно обиженного правдолюбца.
– Все сказанное я воспринимаю как обвинение в воровстве… да! - еле выдохнул Второй. - А между тем это законно… - тут лицо Прошина побелело, и он медленно осел в кресло.
"Доканчивай спектакль сам", - брезгливо проронил Второй и вышвырнул Прошина - из такого замечательного уголка! - на поле битвы…
Прошин провел ладонью по лбу, стерев влажный холод испарины. Сердечный припадок был просимулирован довольно лихо.
– Сейчас… - прошептал он, действительно приходя в себя. - Сейчас… пройдет.
Сквозь щелочки еле прикрытых глаз он видел заботливое лицо пом-по режиму; секретарь парткома недружелюбно глянул в сторону растерянного Лукьянова и тоже наклонился к Прошину.
– Вам … плохо? - спросил он с примесью недоверия.
– Я… - В глазах Прошина застыли слезыю.- Какая ложь! Я представлю документы…
– Тогда мы продолжим обсуждение этого вопроса завтра… точнее в понедельник, – сказал секретарь. - А сейчас… заседание объявляю закрытым.