Кистер несколько раз прошелся по комнате. Лицо его горело, грудь высоко поднималась. Он не робел и не сердился; но ему гадко было подумать, какого человека он считал некогда своим другом. Мысль о поединке с Лучковым его почти радовала. Разом отделаться от своего прошедшего, перескочить через этот камень и поплыть потом по безмятежной реке… "Прекрасно, – думал он, – я завоюю свое счастье. – Образ Маши, казалось, улыбался ему и сулил победу. – Я не погибну! нет, я не погибну!" – твердил он с спокойной улыбкой. На столе лежало письмо его к матери… Сердце в нем сжалось на мгновение. Он решился на всякий случай подождать отсылкой. В Кистере происходило то возвышение жизненной силы, которое человек замечает в себе перед опасностью. Он спокойно обдумывал все возможные последствия поединка, мысленно подвергал себя и Машу испытаниям несчастия и разлуки – и глядел на будущее с надеждой. Он давал себе слово не убить Лучкова… Неотразимо влекло его к Маше. Он сыскал секунданта, наскоро устроил свои дела и тотчас после обеда уехал к Перекатовым. Весь вечер Кистер был весел, может быть, слишком весел.
Маша много играла на фортепьянах, ничего не предчувствовала и мило с ним кокетничала. Сперва ее беспечность огорчала его, потом он эту самую беспечность Маши принял за счастливое предсказание – и обрадовался и успокоился. Она с каждым днем более и более к нему привязывалась; потребность счастия в ней была сильнее потребности страсти. Притом Авдей отучил ее от всех преувеличенных желаний, и она с радостью и навсегда отказалась от них. Ненила Макарьевна любила Кистера, как сына. Сергей Сергеевич, по привычке, подражал своей жене.
– До свидания, – сказала Кистеру Маша, проводив его до передней и с тихой улыбкой глядя, как он нежно и долго целовал ее руки.
– До свидания, – с уверенностью возразил Федор Федорович, – до свидания.
Но отъехав с полверсты от дома Перекатовых, он приподнялся в коляске и с смутным беспокойством стал искать глазами освещенные окна… В доме всё было уже темно, как в могиле.
XI
На другой день, в одиннадцатом часу утра, секундант Кистера, старый, заслуженный майор, заехал за ним. Добрый старик ворчал и кусал свои седые усы, сулил всякую пакость Авдею Ивановичу… Подали коляску. Кистер вручил майору два письма: одно к матери, другое к Маше.
– Это зачем?
– Да нельзя знать…
– Вот вздор! мы его подстрелим, как куропатку.
– Всё же лучше…
Майор с досадой сунул оба письма в боковой карман своего сюртука.
– Едем.
Они отправились. В небольшом лесу, в двух верстах от села Кириллова, их дожидался Лучков с своим секундантом, прежним своим приятелем, раздушенным полковым адъютантом. Погода была прекрасная; птицы мирно чирикали; невдалеке от леса мужик пахал землю. Пока секунданты отмеривали расстояние, устанавливали барьер, осматривали и заряжали пистолеты, противники даже не взглянули друг на друга. Кистер с беззаботным видом прохаживался взад и вперед, помахивая сорванною веткой. Авдей стоял неподвижно, скрестя руки и нахмуря брови. Наступило решительное мгновение. "Начинайте, господа!" Кистер быстро подошел к барьеру, но не успел ступить еще пяти шагов, как Авдей выстрелил. Кистер дрогнул, ступил еще раз, зашатался, опустил голову… Его колени подогнулись… он, как мешок, упал на траву. Майор бросился к нему… "Неужели?" – шептал умирающий…
Авдей подошел к убитому. На его сумрачном и похудевшем лице выразилось свирепое, ожесточенное сожаление… Он поглядел на адъютанта и на майора, наклонил голову, как виноватый, молча сел на лошадь и поехал шагом прямо на квартиру полковника.
Маша… жива до сих пор.
Примечания
Источники текста
Отеч Зап, 1847, № 1, отд. I, с. 1–42.
Т, 1856, ч. 1, с. 49–125.
Т, Соч, 1860–1861, т. 2, с. 30–78.
Т, Соч, 1865, ч. 2, с. 35–90.
Т, Соч, 1868–1871, ч. 2, с. 35–88.
Т, Соч, 1874, ч. 2, с. 35–87.
Т, Соч, 1880, т. 6, с. 39–93.
Автограф повести не сохранился.
Впервые опубликовано: Отеч Зап, 1847, № 1, отд. I, с. 1–42, с подписью: Ив. Тургенев (ценз. разр. 31 декабря 1846 г.).
Печатается по тексту Т, Соч, 1880 с учетом списка опечаток, приложенного к 1-му тому того же издания, с устранением явных опечаток, не замеченных Тургеневым, а также со следующими исправлениями по другим источникам текста:
Стр. 35, строка 4: "Авдей Иванович" вместо "Авдей Иваныч" (по Отеч Зап; Т, 1856; Т, Соч, 1860–1861; Т, Соч, 1865).
Стр. 40, строки 8–9: "чересчур" вместо "чрез-чур" (по всем другим источникам).
Стр. 43, строка 10: "черезо всю залу" вместо "чрез всю залу" (по Т, Соч, 1865; Т, Соч, 1868–1871; Т, Соч, 1874).
Стр. 46, строки 13–14: "из-за переплетенных пальцев" вместо "из-за переплетенных пялец" (по всем другим источникам).
Стр. 50, строки 31–32: "воскликнул Кистер, вышел на улицу, задумался и глубоко вздохнул" вместо "воскликнул Кистер и вышел на улицу, задумался и глубоко вздохнул" (по всем другим источникам).
Стр. 50, строка 41: "сидел на креслах" вместо "сидел на кресле" (по всем другим источникам).
Стр. 53, строка 20: "занимала его мысли" вместо "занимала его мысль" (по всем друшм источникам).
Стр. 56, строка 36: "Что Федор Федорыч не приехал?" вместо "Что, Федор Федорович не приехал?" Запятая снимается по Отеч Зап. Т, 1856, и Т, Соч, 1860–1861, а также по смыслу: Ненила Макарьевна знает, что Кистер не приехал, но спрашивает о причинах его отсутствия. "Федор Федорыч" – по всем источникам до Т, Соч, 1874.
Стр. 62, строка 33: "пощадить ее стыдливость" вместо "пощадить ее стыдливости" (по всем источникам до Т, Соч, 1874 ).
Стр. 73, строки 13–14: "всех возможных земных благ" вместо "всевозможных земных благ" (по всем другим источникам).
Стр. 77, строка 35: "с спокойной улыбкой" вместо "с покойной улыбкой" (по всем другим источникам).
Стр. 77, строка 36: "письмо его к матери" вместо "письмо к его матери" (по Отеч Зап ).
Стр. 77, строки 40–41: "все возможные последствия" вместо "всевозможные последствия" (по всем другим источникам).
Датируется 1846 годом на основании пометы Тургенева во всех изданиях, начиная с 1856-го года. Более точная датировка затруднительна, так как в переписке Тургенева прямых упоминаний о работе над этой повестью не сохранилось. По предположению Н. В. Измайлова, в письме Тургенева к Виардо. написанном в начале мая 1846 г… под затеянной "довольно большой работой" следует подразумевать "Бретёра" (см.: Т, ПСС и П, Письма, т. 1, с. 559). Исходя из этого, работу над повестью можно отнести к лету – осени 1846 г. Б. М. Эйхенбаум ошибочно указал, что "написана эта повесть в 1846 г., до "Трех портретов"" ( Т, Сочинения, т. II, с. 362). Как отмечено нами ниже (наст. том. с. 571), рассказ "Три портрета" был написан в конце 1845 г., то есть до "Бретёра". Но Тургенев во всех изданиях, начиная с 1856-го года, помещал "Бретёра" перед "Тремя портретами", считая, очевидно, последнюю вещь более зрелой. Хотя такой порядок и нарушает хронологическую последовательность, мы сохраняем его в настоящем издании.
Появление "Бретёра" в январской книжке "Отечественных записок" совпало с крайним обострением журнально-литературных споров, вызванных идейным и художественным ростом "натуральной школы". Главным предметом этих споров стали такие значительные произведения, увидевшие свет в начале 1847 г., как "Кто виноват?" Герцена, "Обыкновенная история" Гончарова, первые рассказы из "Записок охотника" Тургенева. В этой сложной и напряженной обстановке новая повесть Тургенева почти не была замечена критикой.
Наиболее ранний отзыв о "Бретёре" принадлежит Белинскому, который в письме к Тургеневу от 19 февраля (3 марта) 1847 г. осторожно выразил свою неудовлетворенность его повестью, противопоставив ее "Запискам охотника": "Мне кажется, у Вас чисто творческого таланта или нет, или очень мало, и Ваш талант однороден с Далем. Судя по "Хорю", Вы далеко пойдете. Это Ваш настоящий род. Вот хоть бы "Ермолай и мельничиха" – не бог знает что, безделка, а хорошо, потому что умно и дельно, с мыслию. А в "Бретёре", я уверен, Вы творили. <…> Если не ошибаюсь, Ваше призвание – наблюдать действительные явления и передавать их, пропуская через фантазию; но не опираться только на фантазию" ( Белинский, т. 12, с. 336).
Тогда же о новой повести Тургенева коротко упомянул Ап. Григорьев, поставивший ее в один ряд с другими произведениями последнего времени – "Кто виноват?" Герцена, "Родственники" И. Панаева, "Без рассвета" А. Нестроева (П. Н. Кудрявцева), – предметом которых была "трагическая гибель всего лучшего, всего благороднейшего в личности вследствие бессилия воли". О Лучкове критик писал: "Бретёр – это Грушницкий с энергиею натуры Печорина, или, пожалуй, Печорин, лишенный блестящего лоска его ума и образованности – олицетворение тупой апатии, без очарования, доставшегося даром…" (А. Г. Обозрение журнальных явлений за январь и февраль текущего года. – Московский городской листок, 1847, № 52, 5 марта).