"И надо кончить все это сразу… Папа прав совершенно! И какой я дурак, у другого бы это вышло просто, легко и красиво, а у меня вышло так грубо, стыдно… и сам я запутался некрасиво!.. Какой я несчастный! Почему мне ничего не удается?.. Ведь я хотел самого хорошего, а выходит грязь!.. А почему грязь?.. Это не потому, что я ее вытащил, и не потому, что я ее целовал в больнице… А почему же?- с отчаянием подумал Дмитрий Николаевич.- А потому, ведь, что на одну минуту я допустил возможность какой-то близости между собой и ею, допустил как будто… что я могу любить женщину, которая всем отдавалась… Я с нею как бы стал рядом, и вместо спасителя стал близким ей человеком!.. Вот и грязь!.. А ведь она в меня влюблена!- вдруг спохватился он с ужасом.- О, как это тяжело все! Надо кончить, надо кончить!.. Конечно, дам ей денег на машинку, на прожитие первых месяцев… И больше никто от меня не может ничего требовать!" - с ожесточением против чего-то, что смутно, но упорно-тоскливо стояло у него в груди, чуть не вслух проговорил Дмитрий Николаевич, подходя уже к дому, где жил студент Василий Федорович Семенов.
Семенов был болен чахоткой, а потому всегда сидел дома, и теперь встретил приятеля желтый и сумрачный от усилившегося к вечеру и от сырой погоды кашля.
- А, это ты,- сказал он, отворяя дверь.
В его комнате, несмотря на открытый отдушник, было сильно накурено табаком, от которого Семенов не отставал, хоть и был болен грудью.
- Опять куришь!- с дружеским и соболезнующим чувством сказал Рославлев, снимая шинель и шапку.
- Все равно…- неопределенно махнул рукой Семенов, и в его голосе не было иного чувства, кроме тупого равнодушия.
- Ну…- проговорил Рославлев, сел и, закуривая папиросу, сейчас же заговорил о том, что его занимало.
- Я к тебе по делу… а?
- Ну?- равнодушно протянул Семенов, морщась от мучительного приступа кашля, который он старался, напрягая грудь, удержать. Ему все казалось, что его болезнь, и кашель, и то, что он выплевывает мокроту, и его постоянно окровавленный, заплеванный платок возбуждают в людях не сострадание, как они стараются показать, а брезгливое чувство. Когда он кашлял или шел в переднюю выплюнуть мокроту, он чувствовал, что на него стараются не смотреть, отворачиваются, и сам себе он казался тогда грязным, противным, мокрым пятном, около которого даже стоять противно. И всегда в таких случаях он сознавал, что не виноват в болезни и в ее симптомах, что имеет право болеть, плевать, кашлять, что никто не смеет презирать его за это, и все-таки страдал и чувствовал страшную ненависть ко всем.
От Рославлева за три шага слышен был свежий, приятный запах холодного воздуха, принесенного со двора, и молодого, сильного человека. Этот бодрый и сильный запах входил в легкие Семенова и был приятен им и мучительно тяжел и ненавистен его, измученному болезнью и страхом смерти сознанию.
- Ну? - повторил он и, не удержавшись, закашлялся, брызнув тонкими, запекшимися губами.
- О, черт!- с бесконечной ненавистью и к себе, и к кашлю, и к Рославлеву прохрипел он.
Рославлев, именно с тем чувством, которое подозревал Семенов, с брезгливой жалостью сильного и красивого к больному и безобразному, смотрел в сторону, но думал не о нем, а о том, как начать.
Когда Семенов перестал кашлять, отошел от плевательницы и сел на кровать, потирая грудь рукою, Рославлев заговорил:
- Помнишь, я тебе рассказывал о той проститутке, что…
- Помню,- ответил Семенов, вовсе не помня, сказал потому, что ему все хотелось перебить здоровый и красивый голос.- По проституткам ходишь…- зачем-то прибавил он.
Рославлев вскинул на него удивленными глазами и, не смущаясь, весело возразил:
- Нельзя…- все люди…- и, уже сказав это, вспомнил о болезни Семенова и неловко замолчал.
Молчал и Семенов, машинально крутя пальцами тощую и маленькую бородку.
- Ну, так что,- спросил он опять.
- Да,- оживляясь, заговорил Рославлев,- я ее оттуда взял и пристроил в приют этот… ну, а она… можешь себе представить, в меня влюбилась!
И при этих словах Рославлев вспомнил Сашу, такую чистенькую и свежую, какою он обнимал и целовал ее в больнице, и ему стало странно, что он о ней говорит "проститутка" таким смеющимся и легким голосом.
- Что же тут удивительного,- улавливая его презрительный тон и почему-то обижаясь за проститутку, точно за самого себя, возразил Семенов.- Ты ее "спас"… спаситель… хм!..
Рославлеву, хотя он был уверен, что это прекрасно и что он точно - спаситель, стало смешно и неловко.
- Нет, в самом деле,- смеясь, говорил он,- влюбилась…- И прежде, чем успел сообразить, прибавил:- и, знаешь, она просто прелесть какая хорошенькая!..
- И ты в нее влюбился?- усмехнулся Семенов, и усмешка у него вышла добродушная.
Рославлев сначала улыбнулся, но сейчас же и ответил:
- Глупости. Какая тут может быть любовь! Просто мне жалко стало, когда она руку поцеловала, ну и… вообще, она хорошенькая, и я же ее знал и раньше.
-Значит, ты и после "спасения" с нею "того"?- спросил Семенов с злой насмешкой.
- Не-ет, что ты!- искренно считая это гадким, сказал Рославлев и покраснел.
- Чего ж ты?
Рославлев замялся, с испугом припоминая то, что было между ним и Сашей в больнице.
- Да что… Я знаю, что это нехорошо!- доверчиво прибавил он, рассказывая Семенову уже все, что с ним случилось.
Семенов молчал и слушал, все так же покручивая тонкие волоски бесцветной бородки и так же удерживая кашель. И в этой комнате с затхлым лекарственным запахом, около маленькой и плохой лампы, в присутствии молчаливого больного человека, с озлобленным на все лицом, было так неуместно и странно то, что он рассказывал, что Рославлев замолчал и смотрел на Семенова.
- Василий Федорович!- позвала тонким голосом мещанка, хозяйка Семенова, из-за перегородки.
- Чего?- отозвался Семенов, не поворачивая головы.
- Чай будете пить?
- Давайте.
Послышалось звяканье посуды, скрипнула дверь, и тощая беременная женщина в платочке принесла синий чайник и другой,- белый, маленький, два стакана из толстого стекла и ситный хлеб. Пока она устанавливала все это на столе, студенты молчали.
- Сами заварите?
- Сам,- ответил Семенов.
Она ушла, натягивая концы платка на тяжелый, круглый живот.
Семенов достал чай и насыпал его в чайник. Рославлев внимательно смотрел на это и в душе у него было недоумелое и обидчивое чувство.
"Чего ж он молчит?.. Знает, ведь, как мне трудно было все высказать, и молчит!.. А, впрочем, чего я от него хочу?.. Он и не пойдет… Лучше просто написать… конечно, лучше написать!"
- Ну, что же ты скажешь?- неловко и против воли спросил он.
- Что?- равнодушно спросил Семенов.
- Да вот… насчет всей этой "истории"?- притворяясь улыбающимся и уже с досадой, весь наливаясь кровью и боясь, чтобы Семенов этого не заметил, пробормотал Рославлев.
- А что я тебе скажу?- сердито отозвался Семенов.- Глупости все это.
- Как?
- Да так… Я тебя и не понимаю вовсе: какого ты черта взялся за это дело и чего теперь мучаешься.
- Странное дело,- обидчиво возразил Рославлев.- Чего взялся?.. А ты бы не взялся?
- Нет,- упрямо сказал Семенов.
- Тем хуже для…- усмехаясь, сказал Рославлев.
- Нет, не хуже!- визгливо крикнул Семенов и вдруг опять мучительно и тяжело раскашлялся. Он хрипел, задыхался, плевался и отхаркивался, и все его тщедушное тело дрожало и извивалось.
Рославлев, не глядя на него, ждал, когда это кончится, и ему было досадно от нетерпения и невольно хотелось крикнуть: "Да перестань ты!.."
Семенов, тяжело дыша, замолчал, вытер наполнившиеся слезами глаза и холодный мокрый лоб и встал.
- Какое ты-то право имел ее "спасать"?- заговорил он, задыхаясь.- Подумаешь, спаситель!.. Спасители…
- Когда человек тонет…
- А другой по уши увяз, - с насмешкой перебил Семенов.- Скажи мне, пожалуйста, ты-то живешь добродетельно?
- Странное дело… сравнительно, - почему то смущаясь, пробормотал Рославлев.
- Сравнительно!..- визгливо передразнил Семенов.- Всякий человек сволочь, и ты сволочь и она сволочь. Ты сам, как и все, так же далек от идеала нравственной чистоты, как и она, а небось, если бы тебя спасать вздумали, ты бы даже в негодование пришел…
- Ну, это что!- протянул Рославлев,- можно все сравнять, а… все-таки она- публичная женщина, а я…
- А ты- человек, который этой публичной женщиной пользуешься!.. А впрочем и не в том дело… Скажи ты мне на милость, за что мы это так презираем эту самую "публичную женщину"? Что они… зло кому-либо делают?.. Ведь у нас воров, убийц и насильников всяких меньше презирают… Себя-то презирать трудно, так давай другого презирать за свои же… А впрочем и это не то,- перебил себя Семенов, махнул рукой и стал наливать чай.
- А, что?- глядя на него с удивлением, спросить Рославлев.
"Нет, его нельзя просить об этом!" - сказал он себе с досадливым чувством.
- Да что… ни к чему все это!- грустно проговорил Семенов и замолчал.
Рославлев помолчал тоже.
- Вот ты говоришь, кому они зло делают,- нерешительно заговорил он, подыскивая слова, чтобы высказать свою просьбу, и не находя их:- а сифилис разве не зло?
Семенов вдруг сдержанно и грустно улыбнулся.
- Болезнь, брат, всякая- зло, самое скверное зло… это я тебе скажу! И сифилис- зло… но только, если бы я мог,- вдруг опять озлобляясь, заторопился он, расширяя зрачки,- так я бы эту дрянь, которая слюнки распускает за всякой бабой, заражается, а потом еще и хнычет, и лечить бы не стал!..
"Нет, его нельзя просить",- опять подумал Рославлев и встал.