Книга включает повести и рассказы разных лет, место действия их - США и Мексика. Писательница "южной школы", К. Э. Портер, в силу своего объективного, гуманистического видения, приходит к развенчанию "южного мифа" - романтического изображения прошлого американского Юга.
Содержание:
"Пока хоть листик у надежды бьется…" 1
Веревка - Перевод Л. Беспаловой 2
Гасиенда - Перевод Л. Беспаловой 4
Передышка - Перевод Татьяны Ивановой 13
Тщета земная - Перевод Н. Галь 20
Полуденное вино - Перевод М. Кан 32
Задняя обложка 44
Кэтрин Энн Портер
Полуденное вино
"Пока хоть листик у надежды бьется…"
Поставленные выше слова из "Божественной комедии" Данте уже были использованы в качестве эпиграфа к роману известного американского писателя Роберта Пенна Уоррена "Вся королевская рать". Как представляется, их гуманистический смысл не в меньшей степени созвучен содержанию лучших произведений Кэтрин Энн Портер - современницы Уоррена, еще одного представителя так называемой "южной школы" в литературе Соединенных Штатов.
Отдавшей литературному творчеству свыше полувека своей жизни К. Э. Портер (1890–1980) принадлежит заметное место в упрочении в США направления критического реализма, требующего углубленного философско-психологического исследования противоречий социальной действительности. За эти годы ею было написано не так уж много: несколько сборников прозы, отдельные публицистические работы, а кроме того, нашумевший роман "Корабль дураков" (1962) - с названием, заимствованным у Себастьяна Бранта. Довольно произвольная экранизация романа, осуществленная режиссером С. Крамером в конце 60–х годов, не передает всего многообразия проблем, поднятых в книге, задача которой, согласно авторскому замыслу, состояла в том, чтобы обнажить психологические корни фашистской идеологии и противопоставить культу грубой силы и расовой исключительности нетленные общедемократические духовные ценности.
Заслуженно считаясь одним из лучших американских стилистов, К. Э. Портер и в своей "малой прозе" не отстранялась от социальных горизонтов современной эпохи. Первый же ее литературный опыт, рассказ "Мария Консепсьон" (1922), был во многом навеян революционными событиями в Мексике в начале нашего столетия. В этой новелле заметно и то качество, которое спустя несколько десятилетий критики назовут (применительно прежде всего к латиноамериканским литературам) "магическим реализмом". Раньше чем кто-либо из ее поколения, молодая писательница обратилась здесь к притчеобразной форме, тесно сопрягающей судьбы обычных людей и движение "континентов времени".
Примечательно само имя заглавной героини, переводимое примерно как "Стоящая у истока всего сущего". В образе мексиканской крестьянки, которая своей статью не уступит знатной владелице гасиенды, воплощена диалектика бытия, объединяющего животворное и разрушительное начала. Органически связанная с природой, набожная и вместе с тем не лишенная деловой хватки, Мария Консепсьон властной рукой вершит нравственный суд, заставляя читателя в этот кульминационный момент невольно вспомнить о проблематике классических трагедий.
Броским контрастом к величавой фигуре женщины из народа выступает у Портер собирательный образ "эмансипированной" горожанки, не без иронии обрисованный в рассказе "Веревка". Визгливый смех и бесшабашная логика, постоянные придирки и способность по пустячному поводу доходить до белого каления создают в общей сложности выразительный родовой портрет безответственного поведения, для которого в американских условиях семейный круг предоставляет единственно надежное прибежище. Причины этого явления кроются отнюдь не в "воспитании по Бенджамену Споку", который дебютировал со своей методой намного позже публикации рассказа Портер. Корни психологического дисбаланса во взаимоотношениях мужчин и женщин уходят в США к временам первых колонистов, и тут писательница лишь продолжала тему, заявленную еще у одного из родоначальников американской прозы, В. Ирвинга, в его хрестоматийном "Рипе Ван Винкле".
В рассказе "Веревка", равно как и в созданных в те же 20–е годы новеллах "Кража" и "Как была брошена бабушка Уэзеролл" (они были опубликованы у нас соответственно в антологии "Американская новелла XX века" и в рамках приуроченной к 200–летию образования США подборки на страницах "Иностранной литературы"), писательница всецело следует традициям психологического письма, облеченного в лаконичную словесную форму. Подобно Ш. Андерсону, Хемингуэю, Фицджеральду, она стремится восполнить камерность изображенных ситуаций глубоким проникновением в суть человеческих характеров. Героиня "Кражи", женщина из нью-йоркской литературной среды, внезапно приходит к пониманию того, как с каждым днем и каждым годом неумолимо мелеет река жизни, и перед нею раскрывается нехитрый в общем-то механизм бытия.
Жизненный итог обыкновенного, не облагодетельствованного судьбой или случаем человека нередко складывается из потерь, из "краж" у самого себя, совершаемых автоматически, незаметно. И вот приходит пора подсчитывать утраты - "…вещи, которые она сама потеряла или разбила… слова, которых она ждала и так и не услышала, и те слова, что она хотела сказать в ответ… долгая терпеливая мука, когда отмирает дружба, и темное, необъяснимое умирание любви - все, что она имела и чего ей не досталось…".
Той же элегической интонацией пронизано повествование о бабушке Уэзеролл - одной из бесчисленных незаметных подвижниц американской истории. К ней пришло многое из того, о чем мечтает, наверно, каждая молодая женщина, вглядываясь в будущее: дом, дети, муж, любимая работа. Трудами таких, как она, создавалась огромная "твоя и моя страна, раскинувшаяся от Калифорнии до Нью-Йорка", как поется в балладе прогрессивного американского поэта и исполнителя своих песен Вуди Гатри. И все-таки было что-то другое, не менее важное, о чем силится вспомнить восьмидесятилетняя старуха, что осталось сжигающим сердце видением юности. Ее избранник отвернулся от Элен - тогда ее еще так звали, - и время остановилось в зеленый светлый вечер, внезапно померкший за клубами черного дыма. Один день ожидания близкого счастья и шестьдесят лет горьких раздумий - вот та несправедливость, совладать с которой можно лишь с помощью надежды на то, что прожитая тобой долгая жизнь не прошла впустую для других.
Помимо отточенности психологического рисунка, своеобразие раннему творчеству К. Э. Портер придавало ее периодическое обращение к "экзотической" мексиканской теме, которая после "Марии Консепсьон" вновь возникла в новелле "Гасиенда". Написанное в начале 30–х годов, это произведение важно сейчас и как напоминание о периоде оживленного сотрудничества между нашей страной и Соединенными Штатами, когда американские инженеры помогали возводить электростанции и промышленные гиганты, а советские режиссеры излагали своим коллегам из Голливуда основные принципы только что осуществленного ими переворота в кинематографе. Богатая "местным колоритом" и внешним драматизмом история любви и ревности близ стен старинной гасиенды вмонтирована здесь в рассказ о "киношниках из России", снимающих по договоренности с калифорнийскими продюсерами фильм о послереволюционной Мексике.
Некоторые конкретные события списаны в "Гасиенде" с натуры. Портер упоминает о том, что в Калифорнии советские мастера экрана значились в "неблагонадежных", а в Мексике их работе не столько помогали, сколько мешали не в меру усердные консультанты и пронырливые "наблюдатели". И все же, следуя уже сложившейся художественной манере, писательница в первую очередь сосредоточивается не на фактической стороне знаменитой киноэкспедиции, а на психологической характеристике своих персонажей.
Брюзга Кеннерли с отвращением относится ко всему мексиканскому и, не выбирая выражений, без разбору хулит местную пищу, обычаи, официальные установления. Наслушавшись его раздраженных речей, рассказчица не без основания противопоставляет им ясный взор и спокойную, полную достоинства осанку режиссера Андреева, одержимого, как и все его русские спутники, творческим горением. Спору нет, манеры Кеннерли внушают чувство антипатии, но и у этого малопривлекательного американца есть своя правда, которую автор не считает нужным скрывать от читателя.
Живущему в условиях напряженного состязания честолюбий Кеннерли хорошо известны слагаемые успеха, и в качестве менеджера постановочной группы ему приходится учитывать массу обстоятельств. Картина должна быть произведением искусства - это само собой разумеется, рассуждает он, но для того, чтобы завоевать внимание избалованного и разборчивого зрителя, в ней должно быть нечто, особенно созвучное моменту появления на экране. Кеннерли непонятна и чужда неторопливость Андреева: "Когда закончим, тогда и закончим", - так, вполне по-обломовски, отзывается тот о своем детище. Участь же типичного "делового человека" не сулит ни минуты покоя. Она складывается из борений и разочарований, но в ней есть место инициативе, выдумке, а стало быть и тому, что зовется высоким словом "творчество".