Надежда Нелидова - Бумеранг стр 6.

Отец давно простил меня, я знаю это из снов. Сны – это когда мозг спит, а отдельные клетки бодрствуют. И по своей необъяснимой логике прокручивают "клипы"… Отец не произносит в них ни слова. Но я чувствую, что простил мне всё. Всю меня без остатка простил. Я ощущаю его бесконечную многообещающую любовь. Он обещал, что и дальше будет защищать меня, насколько это в его силах".

Ольга уезжает. Чемодан у дверей, такси у гостиницы. Она одевается.

– А как же столбняк? – вспомнила я. – Рука?

Ольга сняла перчатку и молча показала руку: даже рубца не осталось.

БУМЕРАНГ

При прощании она вдруг отчаянно цепляется иссохшей рукой, с болью вскрикивает: "Помогите! Сделайте же что-нибудь!" Дрожащие руки беспомощно теребят край вязаной кофточки. Сама Зоя Андреевна на встречу не смогла бы дойти: инвалид второй группы с сильнейшей сердечной аритмией, с букетом хронических сердечно – сосудистых болезней. Привела такая же старенькая приятельница. Передвигаются кое-как, с трудом одолевают один лестничный пролет. Обе маленькие, седенькие, невесомые, как пушок: ветерок дунет – унесет.

На предложение пожить в приюте для пожилых с негодованием, оскорблено даже вскидывает голову: "Ну, нет!" Я понимаю Зою Андреевну. До сих пор она по привычке держит голову высоко, в выцветших глазах поблескивают властные искорки, тонкие брови строго и горько сдвинуты. Бывают нефтяные, золотые, водочные короли – а она была мебельной королевой застойных дефицитных лет, заведовала сетью мебельных магазинов. Была в большой силе, полгорода смотрело ей в рот, одно ее слово, один звонок многого стоили.

А вот поди ж ты, не нажила палат каменных: огород, гараж, типовая двухкомнатная квартира. После смерти мужа живут в той квартире Зоя Андреевна, дочь Рита, зять и двое внучат.

Семимесячный Гришенька при виде бабушки гулит, улыбается беззубым ротиком и тянется к ней. Но дочь резко разворачивается и уносит внука, адресуясь к матери: "Пора тебе подыхать". Шестилетняя внучка Танечка старательно вторит: "Пора тебе подыхать, бабка Ёжка. Скоро папа выроет глубокую яму, мы туда все твои шмотки выкинем. Живи там, чтобы мы тебя не видели".

Зоя Андреевна тяжело, с болью вздыхает: "Вот так я себя по отношению к ним поставила… Или они меня поставили?" Рита в школе училась неприлежно, ленилась. Директор не раз вызывала: "Что-то надо предпринимать с вашей дочерью…" Рита получила профессию фельдшера, мама, что называется, по большому блату устроила её в "тёплое местечко", подключив все связи. Утром "нужный человек" звонит: "Где ваша Рита, ждем?!" – "Спит!"

"Все для дочки делала, – вздыхает женщина, – да видно, не то. Старалась наряднее и богаче сверстниц одеть, слаще накормить. И такая благодарность. Дочка медик, а уколы делать вызываю "скорую", или сестру из больницы. Вот такие дела у нас".

"Меня сюда привели смешные обстоятельства. Дочь избила свою мать – то есть меня. – Голос моей собеседницы тосклив, глух, уходит воспоминаниями в самый черный в ее жизни день. – И раньше, бывало, в огороде раздраженно меня отодвигала: "Не так, не то делаешь!"

Потом уже прямо: "Зачем приехала, все равно от тебя толку нет. Полы в домике не моешь, грядки не полешь". А я не могу в наклон работать: сразу падаю, голова кружится. Мимо пронесется как вихрь, боком заденет – чуть не свалит. А так воздуха чистого глоточек сделать хочется. Однажды на входе в огород в штыки встретила: "Зачем приехала? Дома-то осточертела. Я или ты!". Что делать? Посидела, раскачиваясь в горьких думах на крылечке – и обратно в городскую душную квартиру. Дочка пообещала: "Еще приедешь – снова уедешь. Снова приедешь – так же и уедешь". – "Рита, мы же этот огород с отцом по дощечке строили. После работы бегом-бегом. Мужскую работу делала – ноги и болят с тех пор".

На гараж, на машину по копеечке собирали. Сейчас машиной командует зять. Не жалеет, бьет, таксует. Зоя Андреевна не вытерпела, пошла в ГАИ: "Я владелица машины, как найти на зятя управу, ведь в металлолом машину превратит". – "Ну, когда превратит, в металлолом и сдадите", – пошутили работники полосатого жезла.

"…В то утро, рассказывает она, – заглянула в холодильник. Там ягоды, привезли вечером, такой от них запах! "Рит, можно ягоды с молочком?" "Вот тебе, – дочь выкинула ей в лицо два кукиша. И еще раз: "На, на, вот тебе!" Она как раз пила кофе. И плеснула горячим в лицо матери. "Господи, ничего не вижу, хорошо глаза зажмурила. Кое-как доковыляла до раковины, набрала воды в ковш, тоже плеснула. Дочь в ответ – из таза – сверху донизу. Я схватила телефон, чтобы звонить в милицию. Рита аппарат из моих рук выдернула – и об пол. Схватила мою трость и ну тыкать в меня острием и плашмя.

"Тут синяки были, тут синяки, тут и тут… Я уж не все врачу-мужчине показала, стыдно…"

Вообще-то Зоя Андреевна писала заявление больше для острастки дочери: чтобы поговорили с ней, усовестили. До суда доводить мысли в голове не было. Даже не по себе стало, когда узнала о возбуждении уголовного дела: с родной дочерью судиться! Но дальнейшие события складывались в пользу вовсе не Зои Андреевны, а исключительно – дочери Риты.

Во-первых, она сразу подала встречный иск: оказывается, это мать (едва передвигающая ноги больная) нанесла побои ей, здоровой молодой женщине. И вот уже врач, повторно осматривая Зою Андреевну, выносит странное заключение: "На грудной клетке остаточные явления гематом. Возможно, связано с длительным использованием троксевазина(!)"

И были ли вообще побои? Не привиделись ли они пожилой женщине, не упала ли она сама, а потом все нафантазировала? Заместитель прокурора отказался подписывать дело: возникли сомнения в "адекватном поведении" Зои Андреевны. Дело вернули на доследование.

Дознаватель повезла Зою Андреевну на консультацию в диспансер. С ней побеседовали, врач поинтересовалась, что произошло между матерью и дочерью в тот злополучный день. Зоя Андреевна, призвав всё спокойствие и мужество, рассудительно сказала: "Да ничего страшного. Вы же знаете, в семье бывает всякое". Врач, как вспоминает Зоя Андреевна, понимающе переглянулась с дознавателем и вынесла заключение: нуждается в проведении психиатрической экспертизы.

Сегодня она горестно в отчаянии повторяет: "Зачем, зачем я подавала в суд?" Зять высказывается в том духе, что, мол, "заварила кашу – теперь сама и ешь".

В крупном уральском городе живет старший сын Зои Андреевны, закончил военную академию, занимает высокое положение. На ее просьбу приехать ответил: "Не могу, много работы, у меня объекты". "Пока я еще хожу, – задумчиво говорит она. – Как ходить не смогу – совсем забросят. Тогда меня (неуверенно) возьмет сын. (Опустила голову и еще тише). Наверно… Я вот ему еще третий раз позвоню".

Помните дядю Евгения Онегина: "Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог"? Ушли в прошлое времена, когда наследники почтительно толпились у кресла стариков, наперегонки бросались подымать уроненный носовой платок, подносили табакерку, выгуливали любимую собачку – только бы благодетель не обошел их в своем завещании.

Жизнь круто изменилась. Законодательство усовершенствовалось, медицина продвинулась далеко вперед, а нравы упростились. Сейчас дети – "неудачники", даже если сами ничего не заработали, живут на всем готовом родительском, не чувствуют себя не то что им благодарными – хотя бы обязанными. А зачем, когда достаточно заподозрить строптивую старушку или старичка в невменяемости – и наследство окажется у них в кармане. А старики – в безраздельной власти детей, и до этого не отличавшихся особой нежностью и предупредительностью.

Процедура отработана, отточена до мелочей. Кому поверит доктор: трясущимся, путающимся от страха и волнения старикам – со слезящимися глазами, с дрожащим голосом, с провалами памяти, понимающим, что над ними вот-вот свершится нечто необратимое, страшное – или хладнокровно приведшим их сюда здоровым, уверенным молодым людям, с вполне ясными головами и целями, с твердыми крепкими руками?

"Хорошо, что вы поднимаете столь актуальную тему добра и зла, отношений отцов и детей, – комментирует ситуацию главный врач диспансера. – Действительно, к сожалению, возможны раздражение и даже нервные срывы у людей, длительное время ухаживающих за престарелыми родственниками. Мы привыкли видеть родителей другими: сильными, уверенными, строгими – и вдруг они слабые, больные, беспомощные, плаксивые, капризные. Часто теряющие память, откровенно впадающие в детство. Но то, что умиляет в детях, раздражает в стариках. Когда мы обследуем пожилых людей (с проведением психологических тестов, заключением невропатолога), сразу видим: добросовестны, искренно озабочены их состоянием родственники – или фальшивы, двуличны, преследуют цель лишь отдохнуть, освободиться от бремени".

И, тем не менее, тем не менее… Безысходностью и печалью веет от таких историй. Что делать? Всё, всё у нас худо-бедно защищено законом: дети-сироты, зэки, бомжи, даже бездомные собаки и кошки. Всё, кроме абсолютно бесправной старости. И нечем себя утешить. Разве что законом бумеранга: что придет время, отольются невидимые миру стариковские слезы. Что однажды Гриша и Танечка возьмут состарившуюся маму Риту и повезут в знакомое ей учреждение на медицинское обследование.