Всего за 149 руб. Купить полную версию
Но наиболее значимым символом ее успеха стал припаркованный сутки напролет напротив дома Харви серый автомобиль самого строгого критика – Уоррена Макинтайра. Поначалу горничная изумлялась, когда он спрашивал Бернис вместо Марджори; однако спустя неделю в разговоре с кухаркой она заявила, что мисс Бернис, похоже, отбила лучшего кавалера мисс Марджори.
И мисс Бернис действительно его отбила! Возможно, все началось с желания Уоррена заставить Марджори заревновать; возможно, в речах Бернис ему слышались такие знакомые, хотя и измененные оттенки речей Марджори; а возможно, это было и то и другое, да еще и искреннее увлечение. Как бы там ни было, но в головах городской молодежи уже через неделю утвердилась мысль, что самый верный поклонник вдруг развернулся от Марджори на сто восемьдесят градусов и без всяких колебаний приударил за ее гостьей. Самым обсуждаемым вопросом стал: как это воспримет Марджори? Уоррен звонил Бернис по телефону дважды в день, он посылал ей записки, их часто видели вместе в его родстере, где они увлеченно вели бесконечную, напряженную и многозначительную беседу на одну и ту же вечную тему: насколько он сейчас искренен?
Любые поддразнивания вызывали у Марджори лишь смех. Она говорила, что очень рада тому, что Уоррен наконец-то нашел себе ту, кто ценит его по достоинству. Поэтому молодежь тоже смеялась и думала, что Марджори все равно, – и разговоры на этом закончились.
Однажды вечером, за три дня до отъезда, Бернис ждала в холле Уоррена, с которым они договорились пойти на вечеринку играть в бридж. Настроение у нее было самое радужное, и Бернис оказалась абсолютно не готова к какому-либо столкновению, когда рядом появилась Марджори, тоже собиравшаяся на вечеринку, и стала надевать перед зеркалом шляпку. Марджори нанесла удар холоднокровно и быстро, всего тремя предложениями.
– Ты лучше выброси Уоррена из головы, – спокойным тоном произнесла она.
– Что? – Бернис была поражена.
– Не выставляй себя дурой, воображая, что между вами с Уорреном Макинтайром что-то есть. Плевать он хотел на тебя!
Повисла напряженная тишина. Они посмотрели друг на друга: Марджори – с пренебрежением, отчужденно; Бернис – пораженная, слегка сердитая, чуть испуганная. Затем перед домом остановились две машины и послышались громкие гудки. Обе охнули, развернулись и бок о бок поспешили на улицу.
Весь вечер за картами Бернис тщетно пыталась обуздать нараставшую тревогу. Она оскорбила саму Марджори – загадочную и непостижимую! С самыми что ни на есть благими и невинными намерениями она украла ее собственность! Бернис вдруг осознала свою ужасную вину. Гроза постепенно приближалась, а разразилась она после карт, когда завязался общий непринужденный разговор. Ее наступление нечаянно ускорил юный Отис Ормонд.
– Когда возвращаешься в детский сад, Отис? – спросил его кто-то.
– Я? Да в тот же день, когда пострижется Бернис!
– Тогда считай, что твое образование закончилось, – быстро вставила Марджори. – Она же просто нас обманывает. Я думала, что все это давно уже поняли!
– Так и есть? – спросил Отис, бросив на Бернис укоризненный взгляд.
У Бернис даже уши покраснели, пока она пыталась придумать достойный ответ. Эта лобовая атака парализовала ее воображение.
– На свете много лжи, – весело продолжила Марджори. – Думаю, ты уже большой, чтобы об этом знать, Отис.
– Ладно, может и так, – ответил Отис. – Но с какой стати? Ведь с таким языком, как у Бернис…
– Неужели? – зевнула в ответ Марджори. – Ну и что новенького она вам за последнее время сказала?
Кажется, никто ничего не вспомнил. Ведь Бернис, поведя себя легкомысленно с поклонником своей музы, за последнее время и правда не сказала ничего выдающегося.
– Может, это была просто болтовня? – с любопытством спросила Роберта.
Бернис замешкалась. Она почувствовала, что все ждут от нее чего-то остроумного, но неожиданно холодный взгляд кузины совершенно вывел ее из строя.
– Не знаю, – попыталась она увильнуть от ответа.
– Соврала! – сказала Марджори. – Признавайся!
Бернис заметила, что Уоррен, бренчавший до этого на укулеле, оторвал взгляд от инструмента и вопросительно посмотрел на нее.
– Ах, я не знаю! – стояла она на своем; ее щеки загорелись.
– Соврала! – снова поддразнила ее Марджори.
– Колись, Бернис! – встрял Отис. – Скажи, когда стартуем?
Бернис снова обвела взглядом присутствующих – казалось, взгляд Уоррена преследовал ее по пятам.
– Мне нравятся короткие стрижки, – торопливо сказала она, словно он ее об этом спрашивал, – и я хочу постричься.
– Когда? – задала вопрос Марджори.
– Когда угодно!
– Тогда не стоит откладывать! – намекнула Роберта. Отис вскочил.
– Здорово! – воскликнул он. – И устроим вечеринку! Ты ведь, кажется, говорила – парикмахерская в гостинице "Севье"?
Миг спустя все уже были на ногах. Сердце Бернис бешено стучало.
– Что? – ахнула она.
Из дверей отчетливо раздался презрительный голос
Марджори:
– Не беспокойтесь, она еще передумает!
– Пойдем, Бернис! – воскликнул Отис, направившись к дверям.
Две пары глаз, Уоррена и Марджори, наблюдали за ней, сомневались в ней, бросали ей вызов. Еще секунду она сильно колебалась.
– Хорошо, – быстро сказала она. – Не вопрос! Я готова.
Через несколько показавшихся вечностью минут, направляясь по вечерней дороге в центр города и сидя рядом с Уорреном – остальные ехали за ними, в машине Роберты, – Бернис почувствовала себя Марией Антуанеттой, которую везут в телеге на гильотину. У нее мелькнула мысль: а почему она не плачет, не кричит, что все это было ошибкой? Лишь эта мысль удерживала ее, чтобы не вцепиться обеими руками в волосы, защищая их от неожиданно ставшего враждебным внешнего мира. Но она не сделала ни того, ни другого. И даже мысль о том, что скажет мама, больше ее не пугала. Настало время величайшего испытания ее стойкости, и ей предстояло доказать свое право находиться в звездном сонме популярных девушек.
Уоррен уныло молчал, а когда они подъехали к гостинице, остановил машину у края тротуара и кивком предложил Бернис выйти первой. Из машины Роберты прямо к парикмахерской, глядевшей на улицу двумя четко вырисовывавшимися зеркальными стеклами витрин, высыпала веселая толпа.
Бернис стояла на краю тротуара и смотрела на вывеску: "Парикмахерская Севье". Да, точно, вот и гильотина – а вот и палач: старший парикмахер, в белом пиджаке, с сигаретой в зубах, равнодушно облокотившийся на первое кресло. Наверное, он о ней слышал; должно быть, ждал ее тут всю неделю, куря одну за другой бесчисленные сигареты и стоя рядом с этим зловещим, слишком часто поминаемым первым креслом. Ей завяжут глаза? Нет; но шею обхватят белой тряпкой, чтобы кровь – какая чушь… волосы, конечно! – не попали на одежду.
– Ну, давай, Бернис, – произнес в этот момент Уоррен.
Гордо задрав подбородок, она прошла по тротуару, толкнула входную дверь и, не удостоив даже взглядом шумный и буйный ряд зрителей, занявших места на скамейке для ожидающих своей очереди, подошла прямо к старшему парикмахеру:
– Постригите меня коротко!
Старший парикмахер слегка разинул рот и уронил на пол сигарету:
– Чего?
– Я хочу коротко подстричься!
Закончив на этом прелюдию, Бернис уселась на высокое кресло. Полулежавший на соседнем кресле намыленный для бритья мужчина повернулся на бок и изумленно посмотрел на нее сквозь пену. У одного из парикмахеров дрогнула рука, из-за чего была испорчена ежемесячная стрижка маленького Уилли Шунеманна. Сидевший в самом дальнем кресле мистер О’Рейли что-то пробурчал и с чувством выругался по-ирландски, когда его щеку царапнула бритва. Пара чистильщиков обуви с округлившимися глазами тут же бросилась к ее ногам… Нет, Бернис не желала почистить туфли!
Снаружи остановился пешеход и стал глядеть в витрину; к нему присоединилась еще парочка; тут же рядом с ними возникла дюжина мальчишеских носов, прижавшихся к стеклу витрины; летний бриз доносил обрывки разговоров с улицы.
– Гляди-ка, ну и отрастил паренек волосы!
– С чего это ты решил? Это же бородатая дама, он только что ее побрил!
Но Бернис ничего не видела и не слышала. У нее осталось лишь осязание: вот этот мужчина в белом пиджаке вытаскивает у нее из волос один черепаховый гребень, затем другой; его пальцы неуклюже возятся с непривычными шпильками; и эти волосы, ее удивительные волосы, сейчас исчезнут, и никогда больше не почувствует она их роскошную пышную тяжесть, никогда больше она не почувствует у себя на спине свисающее шоколадное великолепие. В одно мгновение она чуть было не расплакалась, потеряв самообладание, но затем ее взгляд механически сфокусировался на Марджори, скривившей губы в легкой иронической усмешке, словно собираясь сказать:
"Сдавайся и слезай с кресла! Ты попыталась выступить против меня, и я при всех назвала тебя обманщицей. Сама видишь – у тебя нет ни единого шанса!"
И тогда вся еще оставшаяся у Бернис энергия поднялась волной протеста, и она сжала руки в кулаки под наброшенной на шею белой тряпкой, а взгляд стал таким странным, застывшим, что Марджори его надолго запомнила и даже рассказывала о нем впоследствии.