- Она увидит город, - думала я также по временам, - увидит новые места, новые лица! Ей открывается целый ряд новых впечатлений, между тем как я день за днем трачу свою юность, будто забытая судьбою, окруженная старыми людьми. Конечно, я люблю тетушку и не хотела бы оставить ее, потому что знаю, чувствую, как печальна была бы ей разлука со мной; потому что меня замучила бы мысль о ее слезах, о ее тоске… Но все же прожить так всю жизнь, в этой пустыне, без Лизы, было ужасно. И мысль моя неслась за пределы тесного горизонта моей жизни, улетала все дальше и тонула в новых мечтах, рождавших жажду действительности. И мне казалось, что передо мной открывается вход в другой мир и невидимая рука вводит меня на сцену великого театра, где и мне также назначено играть свою роль. И страшно, и весело становилось мне, и оглушена была я этим говором, пестротой и блеском… А старые липы тихо и грустно шумели надо мной, роняя последние желтые листья; сорока насмешливо трещала чуть не над самым ухом, и я, опомнившись, проникнутая холодным воздухом осеннего вечера, брела к дому, где за чайным столом при свете сальных свечек ждала меня добрая тетушка и готовый выговор замирал на ее устах при моем робком появлении, переходя в нежный упрек за то, что я поздно гуляю в такой холод и не берегу себя.
После чаю вытаскивался из-под кровати заветный ящик с книгами, присланными от одного соседа, старинного знакомого тетушки, когда-то неравнодушного к ней и посещавшего нас аккуратно раз в год, в именины тетушки.
Чего не было в этом ящике! Тут были и "Таинства Удольфского замка", и "Наталья, боярская дочь", и "Сен-Клер Островитянин", и много-много подобного.
С жадностью пробегала я заманчивые страницы, и мой собственный голос, раздававшийся в тишине, волновал и раздражал до слез мои нервы.
Нередко я думала и о Павле Ивановиче, о котором не имела никаких известий; нередко воскрешала воспоминанием и слезами любовь мою к нему и переживала вновь воображением невозвратные, первые счастливые дни моей жизни.
От Лизы я редко получала письма. Она писать не любила, зато я строчила ей длинные мечтательные послания, забывая ее положительность, предаваясь только своим собственным чувствам.
Письма Лизы были сжаты и официальны; зная ее осторожность, я поняла, что она боится быть откровенною. Только в одном письме, присланном с оброчным мужиком Марьи Ивановны, написала, она мне, что, может быть, выйдет замуж за воспитанника Татьяны Петровны, которому один генерал обещает доставить хорошее место, что воспитанник недурен и "молоденький"; но что все-таки ей больше нравится один офицер, который каждый день ездит мимо окон и даже потихоньку кланяется ей. В заключение она просила изорвать это письмо, никому, даже маменьке, не показывать и не писать ей об этом ничего, потому что Татьяна Петровна может прочитать и рассердиться.
Время летело; прошла зима; тоска моя по Лизе начинала терять свою первую силу; желание свидеться с ней не уменьшалось, но воспоминание о ней не сопровождалось уже горькими слезами. Я привыкла к одиночеству, как птица к клетке, и приобрела даже некоторое спокойствие духа. Я приветствовала снова весну, как дорогую гостью, и по-прежнему под ясным небом майского дня находила минуты безотчетного упоения.
В конце июля Марья Ивановна не шутя стала поговаривать, что она пошлет за Лизой, как управится с уборкой хлеба. Сердце мое забилось при этом известии, и как только осталась я одна с Марьей Ивановной, то бросилась к ней на шею и расцеловала ее. Это чуть не до слез умилило Марью Ивановну.
- Непременно пошлю, - сказала она, - нет, она не думай, что я совсем отдала, надо и честь знать, и мать вспомнить; будет, повеселилась - поскучай-ка теперь с нами. Да и что за скука! - прибавила Марья Ивановна, - отчего скучать? вот вы - то в саду погуляете, то между собой посмеетесь; мы с маменькой да с Катериной Никитишной в карты бьемся -отчего скучать?
Я была рада, что так думала Марья Ивановна. Во мне еще так много было тогда эгоизма.
- Лиза! Лиза! - повторяла я в восторге, обегая с живостью тенистые аллеи и густые куртины, наполненные орешником и яблонями, на которых зрели янтарно-розовые плоды. - Как она будет всему этому рада, - думала я. - А грибов, грибов-то сколько нынешний год!
IV
IV
Уже прошло несколько дней, как отправлена была за Лизой крытая тележка.
Однажды сидела я на крыльце в ожидании радостного свидания с ней, в сладком раздумье об этом свидании, как вдали послышался звук колокольчика, и по дороге, от сосновой рощи, поднялось облако пыли.
- Посмотрите-ка, барышня, - сказала подошедшая Дуняша, - ведь это Лизавета Николаевна едут.
В эту минуту мне показалось, что у меня выросли крылья, что я лечу навстречу Лизе, - такая сильная радость наполнила мне сердце.
Да, это вправду была Лиза. Тележка остановилась у крыльца Марьи Ивановны; только страх рассердить тетушку удержал меня бежать туда, чтоб броситься на шею приезжей.
Но вот я пережила и минуты ожидания, и уже она на дороге к нашему дому, я хочу бежать к ней навстречу и останавливаюсь.
- Она ли это? - думаю я, - неужели она? эта нарядная, стройная барышня, с косой, обвитою вокруг гребенки, в прекрасном кисейном платье…
- Здравствуй, Генечка! - говорит она мне слишком знакомым голосом, - или ты меня не узнаешь?
И мы заключили друг друга в объятья.
Вот и Т-ская гостейка, - сказала Марья Ивановна, - посмотри-ка на нее, Генечка, ведь ее узнать нельзя. А мы с тобой, радость моя, так деревенщина попросту, да оно и лучше…
Лиза точно переменилась. Во-первых, была очень порядочно одета и манеры ее против прежнего получили некоторую развязность и ловкость. В этой перемене было для меня что-то наводящее грусть, в которой я не могла и не умела дать себе отчета. Я неясно сознавала, что в год, проведенный нами розно, соткалась довольно плотная сеть, отделявшая нас друг от друга.
Тетушка приняла Лизу приветливо, хотя в душе и не очень любила ее. Старушка питала к ней невольное чувство ревности и с горечью думала, что привязанность к Лизе может ослабить во мне все другие привязанности. Тетушка видела, как я грустила и тосковала в разлуке с Лизой, и поняла, что одна ее любовь, как ни была безгранична она, не была достаточна для моего счастья. Но эти чувства никогда не выражались у нее никакими желчными выходками, никакою раздражительностью. Часто в отсутствие Лизы она говорила мне:
- Тебе скучно со мной, моя милая! Я уж стара, не могу быть для тебя подругой.
И была довольна, как дитя, когда я успокаивала ее и уверяла неложно, что она мне дороже всего на свете.
- Вот, Душа моя, - обратилась она к Лизе, - ты уж теперь просвещенная городская девица. Пользуйся этим случаем и моли Бога за сестрицу.
- Ну зачем маменька выписала меня сюда? - сказала мне Лиза, когда мы остались с ней одни. - Она думает, что мне очень весело в нашем медвежьем углу. Ведь она лишает меня счастья. Кого я здесь вижу, чему научусь?
Хотя меня слегка и кольнули слова "медвежий угол", "кого вижу", но я не противоречила Лизе, а только старалась уклониться от дальнейших рассуждений об этом предмете.
Лиза откровенно рассказала мне, что в нее влюблен какой-то Федор Матвеевич, protege Татьяны Петровны, и хочет непременно на ней жениться, что Татьяна Петровна обещала прислать за ней лошадей по первому зимнему пути и устроить судьбу ее с Федором Матвеевичем, что она покуда не говорит об этом маменьке, потому что та не утерпит, всем расскажет.
- А что этот офицер, о котором ты мне писала? - спросила я ее.
- Он уж уехал. Ведь это было так, пустяки… он заинтересовал меня, каждый день проезжал мимо дома; я после уж и к окошку не подходила, боялась, чтобы Анфиса не заметила. Еще выдумала бы что-нибудь.
- Кто эта Анфиса?
- Это воспитанница Татьяны Петровны. Такая хитрая. Так к Татьяне Петровне подбилась, что та без нее жить не может. Вот, Генечка, попросись у тетеньки ко мне на свадьбу, весело будет. Татьяна Петровна верно будет звать тебя.
От всех этих разговоров на душе у меня становилось холодно и неприятно, будто я не доискивалась в ней чего-то, что мне было дорого и мило.
Лиза слишком переросла меня положительностью и на прежние наши мечты и забавы смотрела почти равнодушно, как взрослый на куклы. Игры наши не ладились и после двух-трех неудачных попыток совсем прекратились. Другие интересы, другие цели занимали ее; они ярко виделись ей в будущем, между тем как для меня все еще было покрыто туманом.
Между тем слух о приезде Лизы занимательною новостью распространился между соседями, во мнении которых она выиграла по крайней мере на сто процентов, возвратясь из большого города. От нее ждали и новых модных нарядов "на фасон", и бесконечных любопытных рассказов о том, что она видела и слышала. Те, которым удалось видеть ее, разносили о ней слухи самые заманчивые, возбуждавшие неодолимое любопытство посмотреть на "городскую барышню".
По воскресеньям в нашей церкви стали появляться новые лица и невиданные дотоле франты из мелкопоместных дворян. Многие знакомились с Марьей Ивановной. Ее незначительное состояние давало повод к надеждам, что Лиза не будет слишком разборчивою невестой, и потому некоторые даже решались предлагать ей руку и сердце, но получили отказ.
Лиза посмеивалась над ними втихомолку, но все-таки кокетничала с ними, несмотря на их грубость и необразованность. Она с нетерпением ожидала приближения зимы, чтоб опять уехать в Т***, где должна была решиться ее судьба.