Киплинг Редьярд Джозеф - Масонская проза стр 12.

– Грант и шепнул мне: "Гляди-ка, чертов англичанин, его уже повело". А дядя Джон прислонился к стенке окопа и бормотал себе под нос тот гимн, который я вам пытался пересказать. Он вдруг весь лицом переменился, как после бритья. Я про такие вещи ничего не знаю, но я сразу одернул Гранта, мол, что это он разговорился, а вдруг офицер мимо пройдет, а сам пошел себе дальше. А когда я проходил мимо дяди Джона, он мне кивнул и улыбнулся, что он нечасто делал, а потом убрал записку в карман. "Вот это по мне. Я двадцать первого – в отпуск".

– Это он так тебе сказал? – переспросил Кид.

– Точно так, я все слово в слово помню. Само собой, я ответил, что положено в таких случаях, мол, рад за него, и вскоре уже вернулся в штаб. Да и забыл про это все. Это было одиннадцатого января, через три дня после того, как я вернулся с побывки. Вы ведь помните, сэр, вокруг Фампу ничего не происходило с обеих сторон в первую половину месяца. Гансы готовили форсированную атаку, но пока у них было все тихо, мы тоже их решили не задирать.

– Я помню, – ответил Кид. – А что было с сержантом?

– Наверное, я с ним встречался все эти дни, бегая туда-сюда по траншеям, но мне это в память не запало. Да и с чего вдруг? А двадцать первого его имя значилось в отпускном листе, который я должен был отнести начальнику отпускной команды. И я это заметил, конечно. И в тот же самый вечер гансы решили испытать свой новый полевой миномет, и пока наши опомнились, они положили мину аккурат нам в отвод траншеи и накрыли с полдюжины солдат. Их как раз выносили, когда я бежал наверх к управлению, и они там полностью заняли Малый Попугайский, ну, как всегда и получалось в таких случаях, помните, сэр?

– Еще бы! А за навесом там стоял крупнокалиберный пулемет, если туда добраться. Мимо него можно было проскочить, – ответил Кид.

– И я это тоже помню. Но было уже темно, и с Ла-Манша нанесло туману, вот я и выпрыгнул из Малого Попугайского и срезал по открытой местности до того места, где тогда сложили тех четверых из Уорикского пехотного. Но в тумане я сбился с пути и оказался вдруг в полупрофильной траншее по колено, которая вела от Малого Попугайского до Французского квартала, прямо свалился в нее, на пулеметную платформу рядом со старым котлом и парой скелетов зуавов. От этого я пришел в себя и пошел прямо по Французскому кварталу, – а настила там не было, – в Мясницкий переулок, где молокососы французские лежали по шестеро в глубину по обеим сторонам, только переборками слегка прикрытые. Они там подмерзли, так что перестало капать и начало скрипеть.

– В тот момент это тебя беспокоило? – спросил Кид.

– Нет, – ответил мальчик, стараясь, чтобы это звучало презрительно. – Если вестовой такие вещи замечает, грош ему цена как вестовому. И вот прямо в середине переулка, около старой перевязочной, о которой вы, сэр, говорили, мне вдруг показалось, что рядом с переборкой стоит точь-в-точь тетя Армин, словно она стоит там и ждет перед дверью. И я еще про себя подумал: вот была бы потеха, если б ее жизнь туда забросила, куда она сейчас забросила меня. Через секунду я уже разобрался, что это просто тень да еще какие-то тряпки, висевшие на газовом навесе. В общем, я добрался до отпускной команды и предупредил их там обо всех, о ком было положено, включая дядю Джона. Потом пошел по Кочерге к передовой, чтобы на первой линии обороны тоже всем все передать. Я особо не торопился, потому что думал, пусть, пока я иду, гансы поуспокоятся там. Потом я столкнулся с командой деблокировщиков, и у них офицер разорался по поводу каких-то там прожекторов на фланге и начал им всем показывать кузькину мать, так что мне самому пришлось искать отпускников по всей траншее. Тут то одно, то другое, – в общем, обратно я прибежал только в полдевятого. И в тылу натолкнулся на дядю Джона: он чистился от грязи, уже побрился – такой был весь сияющий, как на праздник собрался. Он спросил про аррасский поезд, и я ответил, что если гансы не проснутся вдруг, то он в десять часов отъедет. "Отлично! – он мне говорит. – Я тогда с тобой". И мы пошли по старой траншее мимо перекрестка с Халнекером, назад к блиндажам нестроевых. Ну, вы знаете, сэр.

Кид кивнул.

– И тогда дядя Джон что-то начал мне говорить про то, что, мол, увидится с мамой и всеми остальными через пару дней, и не хочу ли я им что-нибудь передать. И тут уж кто меня за язык тянул, не знаю, но я его попросил передать тете Армин, что уж вот не ожидал я ее встретить в наших краях. И еще засмеялся. Это я тогда в последний раз в жизни засмеялся. "Ага, а ты, значит, ее видел тогда?" – он мне говорит как ни в чем не бывало. И я ему сразу рассказал и про тень, и про тряпки, и про то, как принял их за тетю. "Очень похоже на то", – он мне отвечает и только грязь со штанов дальше счищает. А мы между тем уже подошли к повороту, где была старая баррикада и вход во Французский квартал за ней – это пока его не разбомбили, сэр. Ну он на нее залезает, и пошел себе дальше. Я говорю: "Нет уж, спасибо, я там сегодня уже был". А он даже не слушает. Он куда-то руки сунул, а как выпрямился, вынимает – а в каждой руке по угольной жаровне, полной.

"Давай, Клем, – говорит (а он очень редко называл меня по имени). – Не бойся. Это маленькая траншея, и если гансы снова начнут, они на нее боезапас тратить не станут".

"Это кто тут боится?" – спрашиваю.

"Ну я, например, – он отвечает. – Не хочу себе в последний момент портить отпуск". Тут он обернулся и произнес тот кусок из чина отпевания.

Кид зачем-то повторил эти слова медленно и торжественно:

– "Когда я боролся со зверями в Ефесе, какая мне польза, если мертвые не воскресают?"

– Именно так, – подхватил Стренджвик. – И вот мы пошли вместе по Французскому кварталу, все вокруг стихло, и только под ногами скрипело. И я помню, что думал…

Он заморгал.

– Не думай! Говори, что было! – приказал Кид.

– Ой, простите. Он шел и шел с жаровнями в руках и напевал этот гимн. Прямо в Мясницкий переулок. И не доходя до старой перевязочной, он остановился, поставил жаровни и спросил: "Так где, говоришь, она стояла? У меня-то глаза уже не те, что были…".

"Да дома, я думаю, она стояла, – говорю. – Пошли отсюда, холод смертный, да и я-то не в отпуску…"

"А зато я в отпуску, – он мне отвечает, – и я…". И тут – вы мне не поверите, – я перестал его голос узнавать, он изменился, и главное, он так шею вытянул и говорит: "Белла! – говорит. – Белла! Слава Богу!". Все так и было. И тут я увидел – честное слово, увидел, – тетю Армин. Она собственной персоной стояла у двери старой перевязочной, как и тогда, в первый раз, когда мне показалось, что я ее видел. Он на нее смотрел, а она – на него. Я это все увидел, и у меня в душе все словно перевернулось, потому что все, во что я тогда верил, полетело кувырком. Мне буквально не за что стало ухватиться, понимаете? А он смотрел на нее, как на живую, ну, как люди друг на друга смотрят, и она так же смотрела на него. И потом он говорит: "Надо же, Белла, мы с тобой за все эти годы только второй раз остались наедине". И тут я вижу, она протягивает к нему руки на этом жутком морозе. А ей под пятьдесят, и она моя родная тетя! Можете меня завтра сами сдать в психушку, но я сам, своими глазами все это видел, я видел, что он с ней говорил, а она ему отвечала. Он потянулся снять винтовку с плеча, потом отдернул руку: "Нет, Белла! – говорит. – Не искушай меня! У нас впереди Вечность. Пара часов погоды не сделают". Потом он берет свои жаровни и идет в перевязочную. На меня он больше и не поглядел. Полил их бензином, чиркнул спичкой, зажег и пошел внутрь. А тетя Армин так и стояла с протянутыми к нему руками все это время – и она так смотрела!.. Я и подумать не мог, что такое бывает или вообще может быть. А потом он выглянул из блиндажа и крикнул: "Заходи, дорогая!". И она пригнулась и в блиндаж пошла, а на лице все то же выражение… И он закрыл дверь изнутри и, я слышал, еще ее заклинил. Я это все видел и слышал своими собственными глазами и ушами, и да поможет мне Бог!

Он повторил эту клятву несколько раз, и после продолжительной паузы Кид спросил, что он может вспомнить следующим.

– У меня все смешалось в голове тогда… По-моему, я дальше побежал по делам, – мне так говорили, по крайней мере, но я был весь… я чувствовал… весь в себе, в общем, ну не знаю, знакомо ли вам такое чувство. Я как бы отсутствовал все время. А наутро меня разбудили, потому что он не явился к поезду. А кто-то видел, что он со мной идет. До обеда меня уже все, кто только мог, успели обо всем допросить и расспросить. И я тогда вызвался заменить Дирлава, у которого палец на ноге заболел, чтобы отнести пакет на передовую, потому что мне надо было все время что-то делать, понимаете? Потому что мне не за что было ухватиться. А уже там, на передовой, Грант мне и сказал, что дядю Джона нашли за заклиненной дверью, еще и заваленной мешками с песком. Я от него такого не ждал. Мне и того хватило, что он начал дверь заколачивать… прямо как папин гроб…

– Мне никто не докладывал, что дверь была заклинена, – вставил Кид.

– Ну так а зачем чернить память о покойнике, сэр?

– А самого Гранта что привело в Мясницкий переулок?

– Да он заприметил, что дядя Джон таскает уголь помаленьку уж целую неделю и складывает за старой баррикадой. И когда поднялся шум и объявили розыск, он туда прямо и пошел, а как в дверь перевязочной толкнулся и понял, что заперто, так сразу все остальное тоже понял. Он мне рассказал потом, что мешки сам пораскидал, а потом руку в щель просунул и клинья сдвинул, чтобы дверь открыть, пока никто другой не видел. Это все ему с рук сошло. Вы и сами тогда сказали, сэр, что дверь, наверное, от ветра распахнулась.

– И Грант, выходит, знал, что задумал Годсо? – выпалил Кид.