- А ты, хозяин, городские мозги не хай. В городе много дельных людей. Там такие индивидуумы водятся, тебе и не снилось… А ты, значит, в работниках тут обретаешься? По какой же это надобности?
- От преступления он скрывается, - ответил за Пашуту окончательно сражённый Раймун. - Совершил преступление, а какое, не говорит. Совесть его мучит.
- Гм, бывает… - Виссарион с новым любопытством оглядел Пашуту, смущённо потупившегося. - Совесть есть понятие, привнесённое из религиозного суеверия. Обыкновенно человека мучит не она, а страх перед возмездием, иначе называемый раскаянием. Ну да это сложные материи, вам, возможно, не понять… Чего ж ты такого натворил, молодец, откройся. Легче будет,
Меня можешь не опасаться, я в чужие дела не лезу, своих хватает.
Лилиан осмелилась вякнуть:
- Чего вы к нему пристали? Павел Данилович человек хороший, незапятнанный. Правда, Павел Данилыч?
Пашута ей улыбнулся с благодарностью, но ущипнуть уже не мог - Виссарион загораживал. Он её и урезонил:
- Ты, девушка, без нужды не вмешивайся, когда о серьёзном толкуют. Твоё разумение женское, оно из чрева идёт и для опыта жизни цены не имеет.
Пашута сказал:
- Всё-таки с клубникой полной ясности нету. Допустим, вы её будете выращивать, Раймун тоже, другой-третий, Лилиан цветами займётся, а деньжат, понятно, на этом можно заколотить, раз уж время пришло настоящих хозяев. Ну, а кто же будет иной продукт производить, который для рынка, для продажи не выгоден? Одной клубникой сыт не будешь… И ещё… Вы хутор покупаете и прочее, а как быть тем, у кого ни хутора, ни денег, тем же городским труженикам, которые на зарплату живут? Им, значит, прозябать и на вашу клубничку издали любоваться?
- Эк его на клубнике заклинило, - усмехнулся Виссарион. - А ведь я знаю, за что ты пострадал и почему от следствия скрываешься. Догадался, представь себе.
- За что же?
- За зависть, молодой человек, за зависть. Позавидовал кому-нибудь, кто лучше тебя жил, да и решил справедливость кулаком уравнять. Разве нет? Эх, ребята, зависть нас всех губит. Не можем мы равнодушно стерпеть, если кто красивее нас на свете устроился. А кто бездельник, тот самый первый завистник. Ему всё кажется, что другим пироги в рот с неба сыплются… Уразумей ты, человече, в каком обществе живём. Оно у нас, слава богу, для всех равноправное. Котелок варит на плечах, руки целы - дерзай! Никто тебе не запретит приложить умение и силы, коли ты, конечно, против всей социальной правды не прёшь и остальным людям вреда на приносишь. Понял, нет?
- Я тоже про вас догадался, - сказал Пашута. - Вы потреббазой заведуете? Или складом?
- Молод догадываться, - осадил его Виссарион. - Начальник я автобазы. Чистые документы справишь, приходи. За баранку посажу, через три года свою машину будешь иметь. Годится тебе?
- Мне машины не надо, у меня другая мечта.
- Какая же, если не секрет?
- Самолёт хочу купить. Поможете?
- Самолёт купить - не диво, - без раздражения ответил Виссарион. - Беда в другом. Плохо, когда потребности опережают идеал. Это человека озлобляет, и он начинает на луну брехать, будто она в его несчастьях виновата. В человеке не только зависти много, но и дури. Ты это всегда имей в виду.
- Керосином облить и спичкой чиркнуть! Гори оно всё синим пламенем, - вмешался долго молчавший Раймун. - Ничего другого не заслужил человечий род.
Виссарион, утомлённый жирным обедом, вдруг резво засобирался. Вспомнил и о таксисте: "Пока мы тут пируем, он на морозе вянет. А ведь тоже живая душа". Когда уж влез в шубу и напялил песцовую шапку, осведомился о главном, о цене. Спросил как о незначительном, руку Лилианову нежно тиская:
- Ну так вот, при взаимном расположении сколько рассчитываешь взять за всё хозяйство в целом, товарищ Раймун?
Раймун, заворожённый официальным обращением, ляпнул наобум:
- Да не менее ста тыщ надеюсь получить.
Виссарион даже не поморщился.
- Сто так сто. Через недельку дам знать тебе.
Пожал мужчинам руки, а Лилиан, обхватив за шею, облобызал в обе щеки.
- С тобой особый разговор, голубка. Жди и звони. Поняла, нет?
На дворе, перед тем как нырнуть в машину, ткнул перстом в сторону Грома и Грая, вывалившихся из будок, наставительно заметил:
- Собачек тоже надо с пользой разводить. Не на морды их вонючие любоваться.
Фыркнул мотор, укатило такси.
Раймун произнёс в изумлении:
- Миллионщик он, что ли, чёрт рогатый! Ты гляди, Лялька, какой бы тебе человек нужен. Ну да ладно, разберёмся.
- Не-е, - возразил Пашута, - Больше мы его, пожалуй, и не увидим.
Сбылось его пророчество. Ни через неделю, ни через две ослепительный Виссарион на хуторе не появился.
3
В январе Пашута приехал в Ленинград, на сей раз как бы в командировку. Раймун Мальтус почтил его ответственным поручением: послал продать остаток прошлогоднего сала, которое в погребе малость подопрело. В остатке было поболе ста килограммов. Раймун и раньше намекал ему на это сало, но Пашута не принимал разговор всерьёз.
Как-то под вечер прилёг он у себя в каморке, ни с того ни с сего потянуло подремать, вдруг сладко, обморочно его разморило. Лежал на животе, уткнувшись щекой в тугую подушку, и не спал, а словно закачался на утлой кроватке надо всей землёй. Страшно ему стало и уныло. Прошлая жизнь, от которой тщился сбежать, настигла, потянула обратно. Вроде никаких лиц не различал и голосов не слышал, но что-то мягко стронулось в груди, отяжелело, и таким зряшным представился побег, аж слёзы подступили к глазам. Кого он обманывает и зачем? Разве он мальчик? Чего не хватало ему прежде, того нигде нет. В нём самом того нет. Даже слов не найти, чтобы обозначить этот мираж. Человек в своей судьбе, как жук в дерьме, никуда не денешься. Примеряй её на себя, а по сторонам не рыпайся - вот закон жизни. Все отпускается в единственном числе, кроме котлет в столовой. Смертельной маетой оборачивается то, к чему смутой тянется душа, но чего судьба для тебя не предусмотрела.
В эту хмурую тягость прокрался Раймун. Помаячил у дверного косяка, обозначился непривычно застенчивой ноткой:
- Так чего, Павлуша… повезёшь, что ли, сальце в Ленинград? Там цену дадут хорошую.
Пашута с удовольствием оторвался от подушки, прочно сел в кровати.
- Я эти ваши слова за шутку принимаю, добрый хозяин.
- Тебе развеяться пора, я уж вижу. Заодно и дело справишь. Боюсь, вовсе завянет сало, упреет.
- Как же вы мне доверяете? Называете преступником, а доверяете? Там же, наверно, рублей на пятьсот сала, не меньше? А вдруг я с ним скроюсь бесследно, как Лилианин муж?
Раймун присел на краешек кровати.
- Деньги тебе можно доверить. Чего другое - я бы засомневался. А на деньги ты не падок.
Пашута удивился проницательности хуторянина.
- А чего же, к примеру, мне нельзя доверить?
- Сам знаешь, Паша.
- Всё же любопытно ваше мнение.
- Ты до жизни очень жадный, - нехотя проговорил Раймун. - Потому нынче в угол забился. Сердце надеешься утихомирить. Я сам такой был когда-то.
- Вы?
- Деньги - тьфу! Они человечий род смутили, но на самом деле - тьфу! Род человечий потому испоганился…
- Это я знаю, - прервал его Пашута. - А чего такое мне доверить-то нельзя всё же, если деньги можно?
- Нельзя тебе доверить, Паша, младенца. Или чистую девичью душу. От тебя огонь знойный. Это дьяволов огонь. Он всё живое опаляет и сушит. Но большинству людей от него вреда нет, потому как они мертвяками и рождаются. Их не жаль. А то бы тебя, Паша, убить надо.
Пашуте нравилось разговаривать с Мальтусом. Непрост был этот человек, ох непрост, и какая-то мука его сверлила, вырывалась порой вот такими несуразными словами.
- Сало я продам, Раймун. Доверие оправдаю, как Мустафа. Но только вы ошибаетесь. Младенца обидеть у меня рука отсохнет. Уж не говоря про чистую девичью душу, каких, правда, пока не встречал.
- А и встретишь - не узнаешь. Не дано тебе.
В Ленинград Пашута приехал ранним утром. Но до колхозной гостиницы часа четыре добирался. Так с мешками намаялся - мочи нет. На нём были холщовые штаны и старый ватник - сподручную одёжу эту позаимствовал у Раймуна. Всё добротное, годное, но висит на Пашуте, как на вешалке. Раймун в кости пошире и мослом погуще, да и любую тряпку на всякий случай с припасом подбирает. В чемоданчике у Пашуты, правда, лежали, запасные брюки, пара чистых рубашек и свитерок. Пригодятся - хорошо, не понадобятся - тяжесть не велика, особенно по сравнению с товарными мешками. Койку ему в гостинице легко выделили, а мешки он пристроил на ночь в сарае близ рынка, специально под склад предназначенном, где за хранение рубль взяли и даже квитанцию выдали.
Переменил холщовые штаны на обыкновенные. Влез в свитерок, сверху опять ватник накинул - пошёл знакомиться с городом.
Он многого ожидал от этой встречи. Были ещё города, где хотел побывать, - Тбилиси, Владивосток, Мурманск, Ташкент; их названия сами по себе вызывали в нём томительный трепет, как имена далёких, неведомых материков, а Ленинград был под боком, ночь езды, и так странно, что ему перевалило за сорок, а попал сюда впервые.