День только начинается. Солнце, каждый день видевшее все битвы да битвы, освещавшее все кровь да кровь, сегодня выглянуло из-за лесу как будто приветливее… Не слышно пушечного грому… Дым от пороха не застилает очи солнышку; оно во все глаза глянуло на реку - это скромный Неман, на расположенный по береговому склону ее городок - это город Тильзит. По обоим берегам Неман усыпан народом, войсками всех национальностей, оружий и типов, стонет тысячами голосов. Что это за сборище? И почему все эти маесы толпятся у берега, посматривая на реку, на середине которой, на поверхности воды, держится что-то невиданное, необычайное? Это на воде обширный плот, а на плоту - два красивых, затейливо изукрашенных флагами здания: одно из них - большее, болеезатейливоеи более изукрашенное, другое - меньшее, меньше и изукрашенное. Над большим высятся два фронтона, и ма одном из. этих фронтонов красуется гигантская буква N, на другом - такое же гигантское А. Далеко видны эти буквы. На верхушке последнего фронтона, над самою буквою А, сидит ворона и громко, беспутно как-то каркает, обратившись клювом к русскому берегу реки.
- Ишь проклятая! - ворчит на нее знакомый ужо нам гусарик, тот самый, что распространялся об "эскадронной Жучке", толкаясь на берегу Немана вместе с другими солдатиками.
- Ты что огрызаешься? - спрашивает его старый гусар Пилипенко, тот, который плакал над раненой Жучкой.
- Да бон, дядя, ворона в нашу сторону каркает, на нас, значит.
- На свою голову, не на нас.
- А що воно таке там написано? - любопытствует Заступенко. - Якого биса вин там надряпав?
- Какого беса! зх, ты хохол безмозглый! надряпал! - строго замечает гусарик. - Эко слово сказал!
- А що ж? то вин писав, а вин ще ничего добраго не робив.
- То-то не робил! Это знаешь, что написано там?
- Та кажу ж тоби, чортив москаль, що не знаю - я не письменный, - сердится Заступенко.
- А вот что написано: это иже, а вот это - аз?
- Так що ж коли иже та аз? А що воно таке се бисо-ве иже та сей чортив аз?
- Ну, хохол, так хохол и есть! безмозглый - мозги с галушками съел.
- Та ты не лайся, а кажи дило.
- Дело я и говорю: иже - значит император, а аз - Александр. И выходит - императору Александру.
- Те-те-те! от вига дав бисив сын.
В разговор вмешивается донской казак, который предлагает новое толкование буквам, написанным на фронтонах павильона.
- Ты говоришь - иже - император; а я думаю - не инператор, - обращается он к гусарику.
- А что ж, по-твоему?
- А вот что, брат. Кто строил эти палаты-то?
- Он француз, знамо.
- Так как же, по-твоему, себя-то он и обидит? Не та-козский он человек, чтоб обижать себя. А он вот какую шгуку придумал: одна-де каланча пущай будет ваша, к примеру, русская; на ней аз будет стоять - Александра, значит, Павлович; а на другой-де каланче я сам себя напишу… И написал иже… А знаешь, что такое иже? а?
- Иже и есть!
- То-то! не совсем с того хвоста… Слыхал ты об антихристе?
- Ну что ж! слыхал.
- А кто антихрист?
- Он - Апалион, - это всякий знает.
- Ну, так вот и знай: в Священном писании иже и есть антихрист… "иже, - говорит, - придет соблазнять людей и покорити их под нозе ног"… Вот что!
И гусарик, и Заступенко объявили протест против этого толкования и за разрешением своего спора обратились к батюшке, который тоже стоял на берегу и задумчиво глядел на Тильзит, в котором виднелось необыкновенное движение. Гусарик подошел к батюшке под благословенье и спросил:
- Скажите, батюшка, зачем это он написал там иже?
- Какое иже? это не иже, любезный, а французское наш - "Наполеон", значит; а это аз - "Александр".
- Об аз-то, батюшка, я и сам догадался, а вот иже-то меня сбило… Покорнейше благодарим, батюшка.
И гусар, почесав в затылке, отошел к товарищам, чувствуя свое посрамление.
В другой группе солдатиков шли не менее оживленные толки о том, зачем он, Наполеон то есть, назначил свидание с царем русским непременно на воде, а не на земле.
- Зачем! Знамо зачем - от гордости… Он теперь думает о себе, что ему черт не брат, - ну и ломается, как свинья на веревке, - говорит солдатик с Георгием.
- Это точно, что ломается, - вторит другой.
- Затесавшись эта ворона в чужие хоромы и говорит нашему царю: "Жди, - говорит, - русский царь, меня в гости".
- Ишь ты! а вот чего не хочешь ли? - И солдатик рукой показал нечто, чего, по его мнению, Наполеон не хочет. Ну а царь-от и говорит: "Сунься-ко".
- Значит, рыло в крови будет…
- Знамо. А он и говорит: "Досюдою, - говорит, - до Немана, я дошел - досюдою, значит, моя земля; а до-тудою, - говорит, - за Неманом - твоя, дескать, земля" - русская, значит; русского царя батюшки. "А вода, дескать, не земля, она ничья - она Божья: так приходи, - говорит русскому царю, - либо ты ко мне в гости на Божью воду, либо я к тебе - оно де и не обидно никому".
- Ишь шельма! ловко придумал.
- А я, дядя, не то слыхал, - вмешивается третий солдатик.
- А что?
- Да сказывают: он для того хочет с нашим-то в воде встретиться, что как они вдвоем с нашим владеют всем светом, он - этой половиной, а наш - этой, так ежели теперича они, примером сказать, сойдутся вместе, так земля, значит, не сдержит их… такая у них у обоих силища!
- Сила не маленькая, что говорить! Поди, и впрямь земля не выдержит.
- Говорю тебе - не выдержит…
- Где выдержать!
- Да и потому им нельзя встретиться на земле, что за нас опасаются, - пояснял солдатик с Георгием.
- А для чего им за нас опасаться, дядя?
- Как для чего! Мы задеремся с ими, с французами: как бы сошлись маленько, так и драка.
- Это точно, что драка.
- Да еще какая драка, братец ты мой! Потому мы будем опасаться за свово, а они за свово - ну и пошла писать…
- Где не пошла! Такую бы ердань заварили, что ой-ой-ой!
- Верно… А тут бы наши казачки скрасть ево захотели…
- Как не захотеть! Лакомый кусочек… А казаки на это молодцы, живой рукой скрадут.
- Скрадут беспременно… Вон не дале как под Фрид-ландом французский бекет скрали… Велели это Каменнов да Греков - уж и ловкие ж шельмецы! - велели это своей сотне раздеться, да нагишом, в чем мать родила, аки младенцы из купели, и переплыли через реку, да и скрали бекет, а опосля как кинутся на самый их стан, а те как увидали голых чертей, ну и опешили…
- Да, ловкие шельмы эти казаки.
- Где не ловкие! Поискать таких, так и не найдешь.
- Где найти! продувной народец.
Как бы в подтверждение этого в толпе показался верховой казак, который, перегибаясь то на ту, то на другую сторону, словно вьюн, и делая разные эволюции пикою, покрикивал:
- Эй, сторонись, братцы! подайся маленько! конвой идет, конвой дайте место.
Толпа несколько отхлынула и оттеснила в сторону нейсатого еврейчика, который, толкаясь средь народа с лотком, наполненным булками, огурцами, колбасами и всякой уличной снедью, выкрикивал нараспев и в нос:
- Келбаски свежи… огуречки зелены… булечки бя-лы… Ай-вей! ай-вей!
В одно мгновенье казак так ловко нанизал на свою пику огурец, потом колбасу, затем булку и все это пихал себе за пазуху, что еврейчик положительно не мог опомниться…
- Ай, да казак! аи, да хват!
- Ай-вей! ай-вей! мои булечки! мои огуречки! аи келбаски!
В толпе хохот.
- Сторонись, братцы! подайся маленько! конвой идет! - покрикивал этот "хват" как ни в чем не бывало.
К берегу Немана действительно двигался конвой стройными рядами, блестя на солнце оружием и красивыми мундирами. Конвой составляли полуэскадрон кавалергардов, чинно и гордо восседавших на холеных конях, и эскадрон прусской конной гвардии, которой еще более, чем русскому воинству, тяжко досталось от немилостивой руки "нового Атиллы". Конвой, оттеснив толпу, выстроился в линию, которая правым флангом упиралась в берег Немана, а левым касалась какого-то полуразрушенного здания, осеняемого однако двумя огромными флагами - русским и прусским.
То же самое движение замечалось и на противоположном берегу Немана, особенно же в той улице Тильзита, которая вела к реке: старая наполеоновская гвардия становилась шпалерами вдоль улицы, эффектно покачивая в воздухе своими высокими меховыми шапками. О, как их знал и ненавидел весь мир, эти страшные шапки, и как при виде их трепетали короли и народы!.. И итальянское, и африканское, и сирийское солнце жгло своими лучами эти ужасные шапки!.. Оставалось только, чтоб русское суровое небо посыпало их своим инеем… И оно - о! оно скоро не только посыплет, но и совсем засьшлет их…
Эти назойливые, острые и жгучие мысли винтили мозг юной Дуровой, которая урвалась из своего эскадрона, прошедшего мимо Тильзита в Россию, и очутилась вместе с другими зрителями на берегу Немана, сгорая нетерпением хоть издали увидеть того, которого она - она сама не могла уже дать себе отчета - не то ненавидела еше больше, чем прежде, не то… Нет, нет! Она только чуи-ствовала, что он, этот, в одно и то же время и страпшьн! и обаятельный, демон войны, поражал ее, давил своим величием… Она страдала за русскую славу, за себя лично, за отца, за всех погибших в боях товарищах своих, и в то же время душа ее как-то падала ниц перед страшным гением, падала от удивления, смешанного с ужасом…
- Об чем вы думаете, Дуров? - раздался сзади ее тихий, ласковый голос.
Она невольно вздрогнула. У самого ее плеча светились теплым блеском калмыковатые глаза Грекова.
- О чем или о ком? - еще тише повторил Греков. - О недавнем нашем враге, а теперь союзнике?