Всего за 169 руб. Купить полную версию
Каждое утро, когда он еще лежал на ложе, приносила ему свежевымытую и выплоенную, белую одежду-рубаху искусная прачка, пятнадцатилетняя Маита, сестра-жена молодого садовника Юбры: бедные люди часто женились на сестрах, чтоб не делить имущества.
А в сумерки слышал Хнум, как на заднем дворе, где опускались в пруд мостки от прачечной, шлепал звонкий валек по мокрому белью и детски-девичий голос Маиты пел:
На том берегу – сестра моя,
между нами – заводь речная,
крокодил – на отмели песчаной;
но в воду схожу я без страха,
вода для ног моих – суша;
любовь укрепляет мне сердце,
любовь – чара могучая!
Но по голосу ее слышно было, что она еще не знает, что такое любовь. "Скоро узнает", – думал с тихою жалостью Хнум. А однажды запела она другую песенку:
Говорит гранатовое дерево:
"Круглость плодов моих – груди ее,
зерна плодов моих – зубы ее,
сердце плодов моих – губы ее.
Что же делает с братом сестра,
пеною вин опьяненная, -
скрыто ветвями дремучими!"
И в первый раз послышалось Хнуму в детском голосе Маиты что-то недетское. "Будет как все", – подумал он уже без всякой жалости, и вдруг Сэтово пламя пахнуло ему в лицо, похоть, как тарантул, укусила за сердце.
Знал, что ни люди, ни боги не осудят его, если он, господин, скажет рабе: "Взойди на ложе мое!" – так же просто, как сказал бы в жаркий день: "Дай мне пить!" Но Хнум недаром был человек справедливый и богобоязненный. Помнил, что, кроме жены Нибитуйи, у него двенадцать наложниц и сколько угодно прекрасных рабынь, а у Юбры – одна Маита. Отнимет ли господин последнюю овечку у раба своего? "Да не будет!" – решил он, уехал из Страны Озер и больше не возвращался туда.
Но Маиты не забыл. Пламя Сэтово попаляло кости его, как вихрь пустыни – стебли трав. Не ел, не пил, не спал; исхудал, как щепка.
Нибитуйе ничего не говорил, но она сама догадалась.
Однажды, в загородном доме близ Фив, рано поутру, когда он еще спал, разбудила его Маита, войдя к нему со свежевымытою белою одеждою. Он подумал, что видит ее во сне или в видении; когда же понял, что наяву, спросил:
– Где брат твой, Юбра?
– Далеко-далеко, за морем, – ответила она и заплакала. Потом тихонько подошла к нему, села на край ложа, покраснела, потупилась и улыбнулась сквозь слезы:
– Госпожа прислала меня к господину моему. Вот раба твоя!
И Хнум ее больше о Юбре не спрашивал.
Этот год был счастливейшим в жизни его, и счастливее всего было то, что Нибитуйя полюбила Маиту также, а может быть, и больше, чем он. Ревновала его не к ней, а к другим женщинам и даже, странно сказать, к самой себе. А Хнум не знал, кого любит больше – госпожу или рабыню: эти две любви сливались в одну, как два запаха в одно благоуханье.
И теперь, через тридцать лет, вспоминая об этом, шептал он со слезами нежности к старой подруге своей: "Жужелица моя бедная!"
Юбру-садовника услала Нибитуйя в Ханаан, собирать для Хнумовых садов заморские цветы и злаки. А когда он через год вернулся, Маиты уже не было в живых: умерла от родов.
Хнум облагодетельствовал Юбру: подарил ему прекрасный участок земли, четыре пары волов и новую жену, одну из своих наложниц. Помнил ли Юбра Маиту или забыл ее с новой женою – никто не знал, потому что он никогда не говорил об этом и виду не показывал.
Когда же состарился и не мог больше работать в поле, Хнум принял его в свой дом на почетную должность привратника.
Тридцать лет Юбра был послушным рабом и вот вдруг возмутился, сказал:
– Не хочу! Здесь раб, а там свободен.
Тридцать лет не думал Хнум, что сделал злое дело с Юброю, и вот вдруг подумал:
"Мертвые мухи портят благовонную масть мироварника; то же делает и одна малая подлость со всею жизнью человека почтенного!"
III
Глинобитные конусы-житницы стояли у задней стены житного двора. Наверху у каждой было круглое отверстие для ссыпки зерна, а внизу – оконце с подъемной дощечкой для высыпки.
Голые рабы, кирпично-смуглые, в белых передниках и белых скуфейках-потничках, всходили по лесенкам к верхним отверстиям конусов и ссыпали в житницы зерно, струившееся с тихим шелестом, как жидкое золото.
Это был новый хлеб с Миуэрских Озер. Хнум, глядя на него, вспомнил о голодных и велел им раздать целую житницу.
Потом прошел на скотный двор, где была яма-темница, четырехугольная, с кирпичными стенками, кирпичным помостом-крышею и зарешеченным в ней оконцем.
Хнум подошел к яме, наклонился к оконцу и услышал тихое пенье:
Хвала тебе, живой Атон, единый Бог,
Небеса сотворивший и тайны небес!
Ты – в небесах, а на земле – твой сын,
Радость-Солнца, Ахенатон!
Вдруг сидевший в яме, должно быть, увидев Хнума, запел громко и, как показалось ему, с дерзким вызовом:
Когда за край неба заходишь ты,
Жизнью твоею оживают мертвые;
Даешь ты дыхание ноздрям недышащим,
Расширяешь горло стесненное,
И, прославляя тебя из гробов своих,
Воздевают усопшие длани свои,
Веселятся под землею сущие!
Хнум отошел от ямы, вернулся в беседку у большого пруда и сел на прежнее место, рядом с Нибитуйей, продолжавшей пеленать своих жужелиц. Иниотеф начал читать новый нескончаемый счет хлебных кулей.
Хнуму сделалось скучно. Прислушался к зловещей тяжести в правом боку, под нижним ребром: страдал болезнью печени. Отец его умер от той же болезни в восемьдесят лет. "Может быть, и я умру, не насытившись днями", – подумал он.
Любил, чтобы каждый день приносили ему что-нибудь из могильного приданого. Сегодня принесли священного навозного жука – Хепэра, из ляпис-лазури.
Золотой жук Солнца, Ра-Хепэр, катит по небу свой великий шар, так же как навозный жук по земле – свой маленький шарик. Солнце – большое сердце мира; сердце человека – малое солнце. Вот почему вкладывался в мумию, вместо вынутого сердца, солнечный жук Хепэр с иероглифною надписью – молитвой умершего на Страшном суде: "Сердце рожденья моего, сердце матери моей, сердце земное мое, не восставай на меня, не свидетельствуй против меня!"
"А мое-то, пожалуй, восстанет", – подумал Хнум, вспомнив о Юбре, и усмехнулся: "Удивительно! Нашли с чем сравнить солнце – с навозным жуком… Ну да, впрочем, когда хорошо на сердце, и навоз – как солнце, а когда скверно, и солнце – навоз!"
Вспомнил другую молитву умерших:
"Да гуляет душа моя каждый день в саду, у пруда моего; да порхает, как птица, по веткам деревьев моих; да отдыхает в тени сикоморы моей; да восходит на небо и нисходит на землю, ничем не удержана".
"А может быть, все это вздор? – подумал он, как в молодости думывал. – Умрет человек – как пузырь на воде лопнет, – ничего не останется. И хорошо бы так, а то ведь, пожалуй, и там заскучаешь?.."
Видел однажды затмение солнца: только что был ясный день, и вдруг все потемнело, посерело, точно подернулось пеплом, и заскучало, замерло, умерло. Так вот и теперь. "Это от печени, – подумал он, – а также от Юбры…"
– С этим кончить надо, – проговорил вслух. – Ступай, приведи его сюда!
– Кого, господин? – спросил Иниотеф и посмотрел на него с удивленьем.
Нибитуйя тоже подняла глаза с тревогой.
– Юбру, – ответил Хнум.
В это время Дио и Пентаур сошли с крыши летнего дома в сад: Зенра доложила госпоже своей, что Тута прислал за нею лодку.
Когда они проходили мимо беседки у большого пруда, Хнум окликнул их и сказал:
– Буду сейчас судить Юбру, раба моего. Будьте и вы судьями.
Усадил Пентаура рядом с собою, а Дио села на циновку, рядом с Нибитуйей.
Привели Юбру со связанными за спиной руками и поставили на колени перед Хнумом. Это был маленький старичок со сморщенным, темным личиком, похожим на камень или глыбу земли.
– Ну что, Юбра, долго ли будешь в яме сидеть? – спросил Хнум.
– Сколько милости твоей будет угодно, – ответил Юбра, опустив глаза, как показалось Хнуму, с тем же вызовом, с каким давеча, сидя в яме, пел песнь Атону.
– Слушай, старик, я тебя помиловал, под суд не отдал, а знаешь, какая тебе по закону казнь? Закопают живым в землю или бросят в воду с камнем на шее.
– Ну что ж, пусть за правду казнят.
– За какую правду, за какую правду? Толком говори, что тебе тогда попритчилось, за что на святых Ушебти руку поднял?
– Я уж говорил.
– Скажи еще раз, язык не отвалится.
– За душу. Чтобы душу спасти. Здесь раб, а там свободен. – Помолчал и потом заговорил вдруг изменившимся голосом: – Там беззаконные перестают буйствовать, и там отдыхают истощившиеся в силах: узники вместе покоятся и не слышат голоса тюремщика; там малый и великий равны и раб свободен от господина своего! – Опять помолчал и спросил: – Притчу о бедном и богатом знаешь?
– Какую притчу?
– Хочешь скажу?
– Говори.
– Жили на свете два человека, бедный и богатый. Богатый роскошествовал, а бедный мучился. И умерли оба, и похоронили богатого с почестью, а бедного бросили, как мертвого пса. И предстали оба на суд Озириса. Взвешены были дела богатого, и вот злых дел его больше, чем добрых. И положили его под дверь, так что дверной крюк вошел ему в глаз и вертелся в нем, когда дверь открывалась и закрывалась. Взвешены были и дела бедного, и вот добрых дел его больше, чем злых. И облекли его в ризу из белого льна и посадили за вечерю, одесную бога.
– Так-так-так. О ком же притча? О тебе и обо мне, что ли?