С вершин перевалов шаньюй мельком оглядывал открывающиеся взору новые дали и становился все более мрачен. Нечто зловещее чудилось в безлюдье и молчанье благодатного края, расположенного почти в самом центре Великой Петли. Тишина здешних мест была сродни тишине перед грозой, и Тумань это чувствовал. Все началось несколько лет назад, когда Ин Чжен, князь удела Цинь, покорил соседние княжества и объявил себя хуанди - императором под именем Цинь Шихуанди, а новообразованной державе дал название своего удела - Цинь. Вначале, пока оставались послевоенные неустройства и еще не улеглись всяческие распри, император очень опасался хуннских набегов. В ставке Туманя то и дело появлялись послы Дома Цинь. Они привозили знаменитые шелка, сотканные в Линьцзы, золотые украшения, рисовое вино, прославленные лаковые изделия из Чэнду, наложниц и дорогие одеяния. Послы подолгу жили в ставке, что-то вынюхивали, осторожно толковали о возможности заключения договора "мира и родства", однако точно ничего не обещали. Такая игра в переговоры продолжалась до появления у южных границ Хунну многочисленных войск во главе с Мэнь Тянем, который слыл лучшим полководцем Дома Цинь. С этого времени отряды циньцев чуть ли не ежедневно переходили пограничные межи и нападали на хуннские кочевья, разоряя их дотла, а людей угоняя в рабство. Уцелевшие хунны покинули свои земли и откочевали на север. Теперь Мэнь Тянь, пользуясь правом сильного, готовился занять обезлюдевшие земли. Зная это, шаньюй Тумань спешил успеть проститься с родными местами и совершить последнее жертвоприношение над могилами предков.
"Непонятно мне, почему проклинают меня по всем кочевьям хуннской земли, - горько думал он, стискивая в руке плеть. - Духи предков разгневались на нас. Никогда еще держава Хунну не была в столь плачевном состоянии. Со стороны восхода грозят дунху, с заката напирают юэчжи, в полуденной стороне стоит Мэнь Тянь с большими силами… Что делать шаньюю? Объявить поход? Но в какую сторону света, против кого? Против всех сразу? Безумие, безумие… Это значит погубить державу и весь народ. Нет, ждать, только ждать и отходить в Великую степь, отсидеться в полуночных землях, пока духи не вернут нам свою благосклонность… Насколько легко и приятно править державой, когда она в силе, настолько же тяжела участь шаньюя во времена ее упадка и смятения. Сейчас меня винят во всем - в трусости, пренебрежении государственными делами, в болезнях скота и неурожае трав. И ладно, если б кричали это овечьи пастухи и простые воины, а то ведь князья, главы родов, ополчились на меня. Даже мудрец Бальгур. Не понимают, что не спокойной жизни ищу я для себя, а народ хочу спасти… Один лишь князь Сотэ поддерживает мои помыслы… Да, Сотэ и его дочь, яньчжи Мидаг".
При мысли о ней мечтательная улыбка тронула губы шаньюя: красавица Мидаг, самим небом созданная быть утехой воина и опорой правителя!.. Странные и недостойные шаньюя желания охватывали его по ночам, когда он лежал с ней на обтянутых шелками кошмах и смотрел на звезды, мерцающие в круглом дымнике юрты. Ему хотелось поселиться с Мидаг и малолетним сыном в тихом краю, где-нибудь в далекой земле динлинов, и жить мирной жизнью простого человека, не знающего ничего ни о бритоголовых разбойниках - юэчжах, ни о коварном Цинь Ши-хуанди, ни о грызне в Совете двадцати четырех хуннских князей. Чаша молочной водки в час досуга, сытый скот, ласковая жена да радующая сердце красота земли, на которой не гниют сотни порубанных трупов, - вот чего ему хотелось, когда рядом с ним, молочно белея в темноте обнаженной грудью, спала яньчжи Мидаг…
Сухо застучали копыта на каменистом спуске, возвращая шаньюя к безрадостной действительности. Впереди показалась цепь невысоких холмов, увенчанных по вершинам развалинами скал. Шаньюй взмахнул плетью, и тотчас десятка три нукеров, предупреждая возможную засаду, устремились вперед. Когда Тумань подъехал, одни воины, застыв на вершинах, стерегли окрестности, другие рассыпались вдоль подножий, обыскивая кустарники и овраги.
Шаньюй остановил коня на том месте, которое много-много лет назад указала ему мать: "Здесь стояла моя юрта, когда ты появился на свет". Сейчас тут росла дремучая трава… белел пробитый череп, и по нему шныряли муравьи, а чуть поодаль лежали берцовые кости со следами волчьих зубов… Шаньюй окаменел в седле, погрузившись в думы. Почтительно молчали нукеры. Было тихо, лишь лошади иногда сдержанно позвякивали удилами и переступали с ноги на ногу.
- О будущем своем задумался, князь? - послышался рядом тихий вкрадчивый голос.
- Нет, о прошлом, - машинально сказал Тумань, продолжая пребывать в давно минувшем.
- Это одно и то же, - прошелестело в ответ. Тумань пришел в себя и всем телом повернулся на голос. Возле левого стремени стоял сухой сморщенный старик, безбровый, с лягушачьими губами и лицом, усыпанным коричневыми пятнами. Никто не заметил, как и когда он появился. Шелковая повязка на голове указывала на его принадлежность к даосским монахам - бродячим отшельникам, изредка появлявшимся в хуннских землях. Вопреки распространенному поверью, даос был не в белоснежном одеянии из пуха аиста, а в ободранном и грязном халате, в котором с трудом угадывался дорогой гуанханьский шелк.
- Ты кто? - резко спросил Тумань.
- Недостойный ученик мудрейшего Лао-цзы,- даос шагнул вперед и мягко дотронулся до ноздрей шаньюева коня. - А ведь конь у тебя - ди-лу, то есть приносящий несчастье, - сказал он. - Смотри, от глаз идут канальцы для слез и на лбу белая звездочка…
- Что тебе нужно, монах? - раздражился Тумань.
- Знаю, знаю, - словно не слыша его, проговорил даос. - Там, - он махнул высохшей рукой на полдень, - там полководец Мэнь Тянь бьет в барабан и поднимает меч Черного дракона, кривой, как лунный серп, и весящий восемьдесят два цзиня, дабы отторгнуть твои земли. Он готовится испросить милость у богов войны, отрубив кому-нибудь голову перед походным знаменем. Неисчислимо много у него под рукой всадников с обоюдоострыми мечами, копейщиков с копьями длиной в два человеческих роста, лучников с тугими самострелами. Ты против него - как тот кузнечик из старой притчи, который сложил передние ножки, будто держа ими секиру, и тем хо тел остановить колесницу бога грома Фын-луна…
Тут начальник отряда нукеров в гневе выхватил дорожный меч, намереваясь смахнуть голову дерзкому монаху, однако шаньюй властным жестом остановил его.
- Но ты не огорчайся, князь, ибо что есть первопричина всего? - журчал даос. - Это борьба двух сил - Инь, что есть мрак, и Ян, что есть свет. Из нее проистекают пять сущностей мира - вода, огонь, дерево, металл и земля. Они замкнуты в единое и вечное кольцо: дерево преодолевает землю, земля - воду, вода - огонь, огонь - металл, металл преодолевает дерево. Ты видишь, что конец есть начало, а начало есть конец. Точно так же победа есть поражение, а поражение есть победа. Неполное становится полным, кривое - прямым, пустое - наполненным, ветхое - новым… Все в мире следует дао, единому и великому закону. Так сказано в "Дао дэ цзине", и так все происходит в этом мире, разумно и просто, если не мешать неразумными своими действиями течению дао, которое следует естественности. Высшая добродетель, учил Лао-цзы, не в действиях людских, а в мудром без действии и созерцании. Все беды проистекают из действий человеческих. Одни стремятся к богатству, другие - к власти, третьи - к знаниям. "Но не есть ли это желание ухватить отражение луны в речной заводи?" - спросит мудрец, проповедующий у четырех врат столицы. Все на свет рождаются одинаково голыми, и это соответствует естеству и дао. А вот умирают одни в пышных дворцах, другие - в придорожной грязи, это уже не соответствует дао. Поэтому мудрый говорит: "Не кладите в рот мертвым жемчужин, не надевайте на них вышитых шелковых одеяний, не приносите в жертву быка и не выставляйте раскрашенной утвари". Когда все одинаково лишены стремлений, тогда все пребывают в состоянии изначальной честности - высшего превосходства человеческого существования…
- Зачем ты мне это говоришь, монах, так длинно и непонятно? - Шаньюй угрюмо глянул на даоса.