- Пожалуй, - он усмехнулся, наливая себе подогретой молочной водки. - Кажется, я добился того, что большинство князей не станет возражать против ухода из Великой Петли. Значит, на этот раз мы избежим столкновения с Мэнь Тянем. Дунху, возможно, удовлетворятся данью, что мы им платим. Вот только юэчжи…
- Что юэчжи? - Мидаг настороженно приподнялась. - Разве заложника им недостаточно?
- Заложника, говоришь? - Шаньюй отлил из чашки в огонь, чуть помедлил и выпил. - Нет, заложника мы им не дадим!
- Что?! Почему не дадим? - Она мгновенно выскользнула из-под одеяла и, не прикрывая наготы, подошла к Туманю. В ее легкой походке, в горделивой подвижности ее тела было что-то от горячей молодой кобылицы, которая выступает танцующим шагом, готовая вот-вот сорваться в бешеный бег. - Разве ты передумал? А мой отец сказал мне… - Она опустилась перед Туманем на колени и устремила на него умоляющие глаза. - Я так радовалась сегодня, когда узнала, что Модэ уедет отсюда… Тумань, я боюсь его! Ты видел, какие у него глаза? Волчьи! И это в шестнадцать лет! А что будет, когда он возмужает? О, духи, я чувствую, что он когда-нибудь зарежет меня и маленького Увэя!
- Пустое ты говоришь, - сказал Тумань, однако голос его дрогнул, и он ощутил, что тревога яньчжи невольно передалась и ему.
- О муж мой! - воскликнула она, обнимая его дрожащими руками; в глазах ее стояли слезы, длинные черные волосы разметались по медно-красным от огня плечам. - Муж мой, спаси нас, отправь Модэ!
- Не могу! - делая над собой усилие, прохрипел Тумань. - Если я отправлю его, Гийюй с Бальгуром вцепятся в меня на Совете, как собаки в марала. Они заставят меня воевать с Мэнь Тянем, с юэчжами, с дунху, а это равно самоубийству!
- О небо, неужели ты не знаешь, что надо делать? - горячо зашептала она, приблизив к нему лицо и взволнованно облизывая темно-кровавые губы. - Это же так просто! Гийюй - сумасшедший, недаром он сын рыжеволосой динлинки. Если его вывести из себя, он собственных детей зарубит. Отправь Модэ чуть свет, как тебе советовал отец, и постарайся, чтоб Гийюй узнал об этом. Вот увидишь, он совсем потеряет голову, проклянет всех и, забыв про Совет, ускачет в свое кочевье…
- И верно! - поразился шаньюй. - Умница ты! Как это я сам не сообразил!.. Что ж, если так, то… Да, надо подумать…
- Шаньюй, повелитель мой, ты устал, - шептала яньчжи и, разгораясь лицом, льнула к нему, как туман к подножью горы. - Отдохни рядом со мной… тебе предстоит трудный день…
А в юрте витал печально-сладкий запах тлеющего можжевельника, затухая, подрагивало пламя, и на коврах все шевелились существа, явившиеся сюда из бредового сна…
Утро пришло серенькое, с моросящим мелким дождем и порывами холодного ветра.
Послы, поднятые еще до света, поев горячего мяса и выпив водки, весело собирались в обратную дорогу. Три охранные сотни, которые должны были сопровождать их вплоть до юэчжской границы, уже стояли в походном строю. У коновязи перед юртой шаньюя под присмотром двух дюжих нукеров переминался с ноги на ногу взъерошенный Модэ. Он зябко сутулился и часто вздрагивал от дождевых капель, попадающих за ворот его поношенного кафтана. Он то и дело зевал, тер кулаком слипающиеся глаза, а в правой руке крепко сжимал мешочек с выигранными у Бальгура игральными костями.
Наконец, поддерживаемый смотрителем шаньюевой юрты, появился главный посол. Нукеры тотчас подхватили Модэ, усадили на коня, сели сами. Изрядно хмельной посол, опираясь на плечи слуг, взобрался в седло, взмахом руки дал знак трогаться. Одна охранная сотня умчалась вперед, две другие разошлись в стороны, и юэчжское посольство отбыло на родину, увозя с собой заложником сына главы державы Хунну.
Шаньюй не стал провожать сына, не простился с ним. Лишь когда посольский отряд отдалился настолько, что уже еле виднелся сквозь дымчатую кисею дождя, Тумань вышел из юрты и долго смотрел ему вслед, чувствуя, что совершил непоправимую ошибку, и в то же время оправдывая себя тем, что не мог поступить иначе…
Предвидение яньчжи сбылось с изумительной точностью. Едва Тумань успел закончить утреннюю трапезу, налетел и оборвался обезумевший конский топот, заржало, захрапело, и знакомый доброй половине хуннской державы голосище западного чжуки раздавил послышавшиеся было протесты караульных нукеров. Гийюй, сам, должно быть, не заметив того, оборвал входной полог и прямо с порога загремел:
- Шаньюй, ты отдал-таки Модэ бритоголовым!
- Да, отдал, - сдержанно ответил Тумань и крикнул - Эй, нукеры, вон от юрты на половину перестрела! - И усмехнулся, глядя на Гийюя: - Незачем им быть свидетелями того, как западный чжуки теряет лицо.
- Шаньюй, как ты мог? - От ярости чжуки не находил слов и только повторял - Как ты мог!..
- Да, я отдал своего сына и этим спас от гибели тысячи чужих сыновей, - шаньюй смотрел выжидательно и настороженно.
- А о чести хуннского народа ты думал, шаньюй? - чжуки разъяренным медведем навис над сидящим Туманем.
- Я думал о жизни хуннского народа, - невозмутимо парировал Тумань.
- Честь дороже жизни! - крикнул Гийюй, рубя ладонью воздух.
Тумань промолчал. Гийюй еще некоторое время пометался по обширной юрте шаныоя, сопя и пиная попадавшие под ноги ковровые подушки, и вдруг разом успокоился.
- Отдал сына, теперь отдашь землю, и все это ради жизни. А кому она нужна, такая жизнь? - горько вопрошал он, стоя перед Туманем. - Были и раньше, говорят, трудные времена, но до такого позора Хунну еще не доходила. Я не понимаю, ничего не понимаю… Хорошо, я подниму свой удел и поведу его в Великую степь. Но я клянусь!.. - Ярость снова накатила на западного чжуки; он выхватил меч и с маху кинул себе под ноги, пригвоздив к земле толстый золототканый ковер, подарок Цинь Ши-хуанди. - Клянусь духами предков, землей и небом, что еще вернусь в Великую Петлю!
Прокричав это, он почти бегом выскочил из юрты, взревел: "Коня сюда!" - и миг спустя гром копыт, затихая, унесся вдаль…
Совет князей начался при подавленном молчании собравшихся. Тумань, преувеличенно спокойный, восседал на обычном своем месте - слева от входа лицом на полночь.
За отсутствием обоих чжуки - Модэ и Гийюя - первым говорил государственный судья.
- По ту сторону Великой степи, - каркающим голосом вещал Сотэ, обводя всех по очереди холодными властными глазами, - лежат большие земли, обильные травой, лесом, водами. Уйдя туда, мы положим между нами и Домом Цинь труднопроходимые бесплодные равнины. Дом Цинь уже не сможет вступить с нами в прямые межи. С юэчжами нас разделят горы. Остаются дунху, но от них мы пока будем по-прежнему откупаться.
Шаньюй слушал и кивал головой, но по лицу его было видно, что мыслями он где-то в другом месте. Время от времени он вздыхал, с силой тер лицо ладонями. Обычно бодрый, румяный, сегодня Тумань выглядел больным, обвисшие щеки его и мешки под глазами часто подергивались, пухлые пальцы то крутили золотые застежки халата, то хватались за священный дорожный меч, лежавший на коленях.
- Дорогой ценой остановили мы юэчжей, - скорбно продолжал государственный судья. - Молодого князя Модэ отдали им в заложники. Плачем мы, и сердца наши безутешны. Но бритоголовые и не собираются уходить с Алашаня. Дунху ненадежны. Мэнь Тянь уже начинает двигаться сюда… Как тут воевать?
- Да-да, - торопливо подхватил шаньюй, - Луна сейчас идет на ущерб, поэтому война нам принесет одни лишь поражения…
Бальгур, узнав, что Модэ уже увезли юэчжи, а Гийюй ускакал в свое кочевье, потерял всякий интерес к происходящему на Совете. Он сидел, даже не стараясь прислушаться к тому, что говорил Сотэ, и впервые за шестьдесят с лишним лет, прошедшие в неустанных битвах и походах, ощущал в себе страх: как объяснить своим пяти тысячам суровых воинов необходимость покинуть родину?
- Поднимайте свои уделы, князья! - раздался окрепший голос шаньюя. - Будем уходить в Великую степь!
Князья в молчании стали покидать юрту.
- Что нам теперь делать? - уже выйдя, спросил Бабжа и доверительно взял Бальгура за локоть. - Как быть?
- Ждать! - жестко сказал Бальгур, принял из рук нукера повод коня и повторил - Ждать!..
Отправив вперед спешного гонца с приказом собраться всем воинам рода Солин в его кочевье, он в тот же день выехал из ставки шаньюя.
По пути князь обгонял беженцев, уходящих из Великой Петли. Влекомые подъяремными быками, тащились громоздкие крытые арбы с детьми и стариками; женщины и подростки с серыми запыленными лицами гнали тоскливо ревущие стада овец и коров; навьюченные домашним скарбом, шагали верблюды. Люди, привыкшие к кочевой жизни, были готовы безропотно перенести лишения долгого и трудного пути через скудные равнины Великой степи. Целый народ, оставив насиженные места, шел навстречу неизвестности.
Пока его воины на рысях проходили мимо, Бальгур несколько раз останавливал арбы, заговаривая со стариками. Отвечали неохотно, двумя-тремя словами, при упоминании о шаныое замолкали совсем, - несчастье сделало всегда веселых общительных хуннов из Великой Петли замкнутыми и хмурыми, - даже младенцы, словно понимая смысл происходящего, глядели печально и мудро.