И еще одно: близость с блудницей означает вручение очень дорогого и личного кому-то абсолютно чужому. Женщине, у которой нет никакого интереса к качествам человека, с которым она занимается сексом. Факт, отпугивающий от проституток, но в известном смысле и являющийся секретом их притягательности: тугое переплетение интимного с анонимным, самого личного с самым публичным.
Так Самсон, переспав с блудницей, вновь перельет "чудное" в абсолютно "чужое". Он вновь хочет загадать загадку, не открывая ее решения. И вновь может оставаться неузнанным и неразгаданным.
Самсон идет к женщине, в которой начисто отсутствует то, в чем он больше всего нуждается, - возможность целиком отдаться другому человеку и быть этим человеком принятым, чтобы между ними возникла настоящая откровенность, настоящая любовь и он смог бы излечиться от своего чувства отверженности, с которым родился.
Почему он так поступает? Почему не попытается еще раз спастись с помощью человека достойного, который исцелил бы его от страшного недуга отчуждения?
Этот вопрос можно расширить и спросить себя, почему люди так часто выбирают путь, ведущий к провалу, тогда, когда больше всего нуждаются в спасении? Так происходит и с отдельными людьми, и с обществами, и с народами; иногда кажется, что некая удручающая цикличность подталкивает их воспроизводить свой трагический выбор вновь и вновь. И внутри Самсона действует та же разрушительная сила, поэтому он раз за разом будет пренебрегать потребностью в настоящей любви и настоящем приятии, тоской по отношениям, в которых царствовали бы полная честность и доверие.
А потому Самсон идет не просто к блуднице, но к блуднице из Газы. Идет к женщине, которая - он в этом уверен - тут же выдаст его своим соплеменникам; так или иначе, он попадет в руки филистимлян, давно жаждущих отомстить ему за все, что он учинил им.
Так и происходит. Когда жители Газы узнают, что Самсон в доме у блудницы, они тотчас устраивают засаду у ворот города, через которые он непременно пройдет, покидая Газу. Затаившись, сидят они там всю ночь, собираясь, как наступит утро, захватить его в ловушку и убить. Но Самсон спит с женщиной лишь до полуночи, а затем встает, подходит к воротам города и застигает врагов врасплох. Будто разгадал замысел филистимлян и ушел от блудницы раньше, чем они предполагали, - чтобы опередить их… Если так и было, есть в этом дополнительное подтверждение догадки, что он не просто искал женщину-блудницу, а хотел в ее объятиях испытать также страх, напряжение и обиду - и не только из-за ее предсказуемого предательства, но и из-за сознания, что в этой любовной близости присутствовали чужаки. Таким образом Самсону удается ухватиться за оба конца наэлектризованных ощущений, за которыми он неустанно гоняется. Он снова подтверждает для себя, что близость - любая близость - полна отравы.
"…в полночь же, встав, схватил двери городских ворот с обоими косяками, поднял их вместе с запором, положил на плечи свои и отнес их на вершину горы, которая на пути к Хеврону".
Хотя, как уже упоминалось, нигде не сказано, что Самсон был исполинского роста, здесь он кажется великаном. Так это представлено и на знаменитой гравюре Доре "Самсон уносит ворота Газы", где Самсон изображен взбирающимся на гору (видимо, уже в окрестностях Хеврона; в районе Газы таких гор нет). Небеса над ним будто распахнуты, и в них - сияние божественного света. Но Самсон этого света не видит: он едва не валится под грузом гигантских ворот, ставших преградою между ним и светом, и выглядит он как полубог-получеловек, истерзанный и страдающий.
Это, как и во всех деяниях Самсона, - выходка, подобной которой не сыщешь во всем Ветхом Завете. Это вновь настоящий спектакль, чрезвычайно впечатляющий и многозначительный: покидая вражеский город, чужак уносит с собой ворота - то, что отгораживает внутреннее от внешнего. Он вторгается в границы города и снимает с них барьер, создающий преграду между "своими" и чужими, врагами. Этот символ весьма характерен для внутреннего монолога Самсона. Однако в том, что Самсон сорвал городские ворота, можно усмотреть не только его знакомое желание причинить филистимлянам зло; здесь проявился единственный в своем роде протест Самсона против нарушения права на уединение и интимность.
И, глядя на человека, который вырвал городские ворота и унес их на своей спине, читатель испытывает какое-то облегчение от мысли, что, хотя великая миссия, возложенная на Самсона, - борьба с филистимлянами - и навязана ему без права на возражение, все же ему удается высечь из себя несколько искр свободы и, выполняя свою задачу, всякий раз изобретать новый путь ее исполнения, своеобразный и неповторимый.
В лесу, по дороге к холму Цора - видимо, к библейской Цоре, родному селению Самсона, - желтые таблички указывают направление к "могиле Самсона и Маноя", и любопытство влечет вперед. Возвышенность покрыта зарослями колючек и пожелтевшей стерней. На вершине ее асфальтированная площадка и две могилы - маленькое захоронение, сложенное из обтесанных камней, и на нем два голубых надгробия. На одном надпись: "Праведный Судья Израилев, героический Самсон, светлой памяти Праведник, что судействовал в Израиле, как наш Отец Небесный". Значится и предположительный день смерти Самсона: "каф-далет тамуз". "Праведник Маной, - выведено на второй могиле шрифтом, принятым при написании Торы, - светлая память Праведнику, что воочию узрел Ангела Господня". Мать Самсона, которая соприкоснулась с ангелом гораздо теснее, нежели ее супруг, ни могилы, ни упоминания в этом семейном захоронении не удостоилась.
Разумеется, это не настоящие могилы Самсона и его отца. Вряд ли в них кто-то вообще похоронен… Надгробия появились года четыре назад, и кто их возвел, неизвестно. Но за короткое время место стало святым в глазах тех, кто в него поверил, и люди приходят сюда, в одиночку и группами, молятся, зажигают в изножьях могил маленькие масляные светильники; больные просят об исцелении, невесты с женихами - о детях, отцы семейств - об удаче в бизнесе и о том, чтобы бездетные дочки забеременели. По ночам здесь можно встретить браславских хасидов, читающих "Тикун хацот", - они плачут и скорбят о падении Храма.
Рядом зияет большая пещера. Видны чаши для оливкового масла, выбитые в скале. Когда-то здесь ходил бесконечными кругами осел - крутил круглый давильный камень (сломанный, он и сейчас валяется в стороне), давил оливки на масло. Быть может, челюстью его далекого предка Самсон некогда избивал филистимлян. В скале высечена и большая квадратная давильня для вина. Судя по размерам, она была одной из крупнейших давилен в округе, а террасы у подножия холма, видимо, были некогда покрыты виноградниками.
На вершине холма, рядом с могилами, кто-то поставил шкафчик, и в нем библии и молитвенники. Одна маленькая Библия, проложенная закладками из автобусных билетов, открывается, как только ее тронешь. Библия потрепана, засалена от прикосновения многих пальцев, в пятнах от пота и слез:
"После того полюбил он одну женщину, жившую на долине Сорек; имя ей Далида".
Кто она, эта Далила? Об этом рассказчик не говорит. Не сообщает даже, была ли она филистимлянкой, как другие Самсоновы женщины. Зато она - первая женщина в этом повествовании, у которой есть имя, потому что Самсон любит ее. Но где они встретились? Что он нашел в ней? Сказать невозможно. И нельзя узнать ни как он ухаживал за ней, ни чем она отличалась от прочих и почему на сей раз он полюбил по-настоящему, ни, самое главное, что значит умолчание обо всем, что касается чувств Далилы к Самсону?
На такие подробности библейский рассказчик скуп. Его интересуют лишь деяния и свершения, и в данном случае он поступает, как и раньше, когда от слов: "И родила жена сына, и нарекла имя ему: Самсон. И рос младенец, и благословлял его Господь", - сразу перешел к: "И начал Дух Господень действовать в нем в стане Дановом, между Цорою и Естаолом", перескочив через детство Самсона и отбросив много любопытных для нас деталей. Как воспитывали этого необычного мальчика, какими были его детские проказы (удушал ли он змей, как Геракл? Боролся ли с кабаном, как Одиссей?), кто были его товарищи или, как подсказывает нам сердце, каким он был одиноким? Ничто из этого нам не известно; не знаем мы и о братьях или сестрах, которые могли родиться у его отца и матери следом за ним, но были бы обыкновенными детьми обыкновенных родителей.