Всего за 199 руб. Купить полную версию
Девица что-то обиженно лепетала в ответ, а Евграф дергал за рукав барина и все спрашивал: "Что она говорит-то? Переведите, ваше сиятельство… Может, оно нам в помощь".
Матвей отмахивался от прилипчивого денщика, а потом стал переводить несвязные речи и всхлипы девицы слово в слово. Она толковала про какого-то слугу, которому удалось бежать, про то, что надо надеяться, что надежда умирает последней, словом, несла всякий вздор. Молчаливый отец ее тоже изредка открывал рот, но его слова и вовсе не несли никакой информации. Он только сокрушался по поводу своей несчастной судьбы.
Девица вдруг замерла, прислушиваясь, и даже пальчик подняла, упреждая всех - замрите!
- Бог всегда посылал мне помощь, не оставит он меня и теперь, - прошептала она одними губами.
- Мыши, - пояснил Матвей, пытаясь объяснить скребущий звук из темного угла.
- Нет, нет, это наше спасение, - сказала Николь и вдруг резво вскочила на ноги и бросилась в темноту.
А дальше все завертелось со скоростью сорвавшегося с петель колодезного ворота. В глубине сарая лязгнула отодвигаемая щеколда. Оказывается, там была дверь. Матвей и не подозревал о ее существовании.
- Скорей, скорей, - страстно шептала Николь и тянула за руку к этой двери Евграфа. - Господин офицер, поторапливайтесь! Мой слуга спас нас. Ну что же вы? И тише, тише…
Надо сказать, что контузия коварная штука. Броде бы Матвей вполне нормально соображал, но как-то не смог быстро перестроиться. Куда бежать, зачем, если так хорошо сидим и разговариваем?.. Евграф пытался тащить раненого барина на горбу, тот вырывался, но в дверях денщик одержал-таки победу, обхватил его за талию и перенес через порог. Стойла в большинстве своем были пусты, только в двух или трех стояли лошади.
Потом все куда-то ползли. Чужой слуга показывал дорогу. Маленький такой мужичок, соплей перешибешь, а вот решился на подвиг - спас хозяев.
Николь вздрогнула во сне и распахнула глаза, осмотрелась с удивлением, пытаясь вспомнить, где находится, и выпрямилась.
- Батюшка…
Суровый отец уже склонил к дочери участливое лицо:
- Все хорошо, родная. Погони не было. А если и была, то мы от нее ушли. - И тут же обратился к Матвею: - Позвольте представиться.
Познакомились. Далее с двух сторон щедрым потоком полились слова благодарности. Матвей твердил: "Помилуйте, сударь, это я должен вас благодарить, это ваш слуга…" - и так далее. Но господин Арчелли не уступал русскому офицеру в благородстве: "Без вас мы бы не решились на этот шаг. Нас выручила ваша карета. Ваш слуга тоже выше всех похвал". Словесный рыцарский поединок прервала Николь:
- Успокойтесь, господа. Все мы здесь присутствующие выше всяких похвал. И будет об этом. Батюшка, вы лучше узнайте у князя Козловского, куда он едет. Обстоятельства наши таковы, что мы вынуждены, даже, может быть, против желания князя, воспользоваться его помощью.
Матвей так и зашелся в припадке великодушия: как так вообще можно ставить вопрос, да он за честь сочтет, он, может быть, последнее время только и мечтает, как бы оказать милой деве и ее благородному отцу какую-либо услугу.
В таком вот ключе шел разговор. Николь ненавязчиво подбрасывала тему, господин Арчелли подхватывал ее, князь Матвей с горячностью заверял, что он готов умереть, если ему кто-либо помешает снабдить отца и дочь деньгами, довезти их до места и проследить за тем, чтобы они устроились с подобающим комфортом. А Евграф, сидя рядом, шипел в ухо барина: "Переведите, ваше сиятельство, может, что-нибудь для дела нужное". Господи, для какого дела-то? И что тебе, недоумку, здесь может понадобиться? Учитель латыни, испанского, французского, а также ваяния и живописи едет в Петербург к некоему богатому негоцианту, дабы репетиторствовать его детям. С учителем едет его дочь, не оставлять же ее одну. К слову, учитель вдовец. Уж, наверное, негоциант и без помощи Матвея устроит эту пару надлежащим образом, но этот господин Труберг или как его там, должен знать, что русский офицер придет проверить, как живется в его доме гувернеру и его дочери, и не обижают ли его детки, и прилежно ли учат латинские глаголы и испанские падежи.
Путешествие протекало чрезвычайно приятно. Матвей вспоминал Париж, играл галантного кавалера, пытался острить, а Николь смеялась. Батюшка смотрел бирюком, но не перечил дочери, только цедил что-то сквозь зубы, но так невнятно, что молодому человеку лень было вслушиваться и разбирать его ворчание. Тем более что смех Николь был чрезвычайно звонок, право слово, словно сноп искр вспыхивал над костром. Но чаще всего и совсем не к месту вспоминалась вдруг морская волна, которая нахлынет на берег, а потом, бирюзовая, откатит назад, шурша мокрой галькой.
А что беспокоило Матвея в дороге, так это раненое плечо. И не потому, что от боли зубы сжимал. Больно, конечно, было, но вполне терпимо. Беда была в другом: рана подтекала, сочилась сукровица, плечо мокло, под мышкой было неопрятно. Матвей панически боялся, что провоняет, а потому все время настаивал, чтобы окошко в карете держали открытым, а Евграф, как назло, затворял створку, мол, застудитесь. Вот идиот!
Благополучно миновали русскую границу. Документы Матвея были в полном порядке. Про французов он строго сказал: "Это со мной". Не объяснять же полицейскому драгуну, что отец и дочь попали в плен к полякам и лишились паспортов. Драгун было заартачился, мол, хоть какую-нибудь бумажонку покажите. Пришлось повысить голос и сунуть в рожу личное письмо генерала Любераса. Словом, обошлось, пропустили.
И тут, среди родных просторов, не доезжая постоялого двора, Матвей поддался уговорам Евграфа и согласился промыть рану и наложить свежую повязку на плечо. Остановились у небольшой, тонущей в ивах и черемухе речушки, в которую впадал весьма чистый ручей. Бабочки летают, место - лучше не придумаешь.
- Мадемуазель, сударь, наша остановка не займет много времени. Мы ненадолго оставим вас, - галантно сказал Матвей и нырнул вслед за Евграфом в приречные заросли.
Крапива уже вошла в рост, поэтому далеко в чащу углубляться не стали.
- Садитесь, ваше сиятельство, вот тут, на бревнышке, - сказал Евграф, доставая из патронной сумы корпию, ножницы с длинными зубьями и квасцовый камень, дабы прижечь рану. Все эти вещи он выпросил, а может, украл в лазарете перед длинным путешествием.
Прежде чем приступить к процедуре, Евграф критически осмотрел барина. Василькового цвета кафтан с нарядно отороченным по воротнику и обшлагам красным подбоем выглядел так, словно его бросили на пол и долго топтали сапогами.
- Это мы почистим, грязные места замоем, уже то хорошо, что не надо уродовать кафтан, надетый внакидку. А вот камзол лосиного цвета придется резать, иначе до раны не добраться. Ну и шут с ним, с камзолом, весь бок мокрый от сукровицы, выкинуть к чертям собачьим и все дела!
- Но-но! Я тебе повыкидываю. Чтоб все в целости до дома довез! И меня и одежду форменную.
С кряхтением и причитаниями Евграф освободил руку барина и от камзола, и от рубахи, и от грязных бинтов. Матвей сидел голый по пояс и сквозь зубы ругался. Больно ведь! Рана загноилась, какие тут на хрен квасцы!
Евграф только плесканул из ведерка на рану, как вдруг Матвей ахнул, вскочил на ноги и, ломая сучья, ломанул прямо через крапиву к большим, стоящим у самой воды, ивам. Евграф подхватил суму, побежал вслед, но на полпути обернулся, чтоб посмотреть, что так напугало князя. Мамзель французская… Она стояла, ухватив рукой ветки черемухи и, чуть приоткрыв от удивления рот, смотрела вслед денщику. Евграф ничего не сказал, только плюнул в сердцах.
Матвей сыскался у речки, надежно прикрытый плакучими, до земли достающими ветвями.
- Что же вы делаете, Матвей Николаевич! Разве так можно? Всю рану засорили… Листья какие-то, сор лесной…
- Ничего… Листья только на пользу. Бинтуй давай! Да осторожнее. Я, чай, человек, не кобыла…
- А скачете как отменный жеребец!
К удивлению Евграфа князь запретил прополоскать в ручье пропахший потом и сукровицей камзол.
- Дай сюда, - приказал он денщику, - пусть у меня будет.
Так и нес камзол в руках, пока Евграф не запихнул его в багаж.
Первые минуты Матвей не смел поднять глаза на девушку. Стыдно было, что она застала его в таком разобранном виде.
Но неловкость скоро прошла. Николь вела себя так естественно, так сочувствовала своему спутнику и боевым его ранам, что впору было не краснеть, как нашкодивший малец, а распустить павлиний хвост и рассказывать о своих подвигах при взятии Шотланда. Вот ведь рубка была! Но не смог он ничего рассказать, язык словно прилип к гортани. Так и ехали. Дева щебечет, а он молчит и улыбается глупо.
12
На следующий день, к вечеру, когда до места назначения остался один прогон, случилась неожиданность: колесо слетело с оси. Большого урона не было, только багаж в канаву угодил, да батюшка, мрачный ворчун, по неловкости изволил набить шишку на затылке.
- Только бы до кузни добраться, - причитал Евграф. - Проклятое колесо! Вот и думай теперь - доедет оно до постоялого двора или не доедет. Экая незадача!
Неожиданная задержка в пути не огорчила Николь:
- Папенька, мы пока погуляем…
Этой фразой она сразу как бы приглашала к прогулке Матвея, а также давала понять отцу, что обойдется без его общества, потому что вполне доверяет русскому. Матвей с охотой откликнулся на приглашение. Перед ними расстилались луга, поросшие колокольчиками и розовой смолкой. И, конечно, ромашки, куда же без них? Поэтический пейзаж, что и говорить. Узенькая тропочка, петляя, вела к роще деревьев. Птицы пели в траве, высоко в небе ястреб выискивал добычу.
Николь быстрым шагом шла вперед, Матвей еле поспевал за ней.