Элизабет Фримантл - Гамбит Королевы стр 13.

Когда Анна наконец ушла, Катерина достала письмо, держа его самыми кончиками пальцев, как будто боялась, что бумага отравлена. Говорят, итальянцы умеют делать такие вещи. Первым ее движением было бросить письмо в огонь и никогда не узнать, что в нем написано, притвориться, что она не встречала Томаса Сеймура и при мысли о нем ее не обдает жаром. Просто безумие… она сама от себя такого не ожидала!

Она провела пальцами по печати, соединенным крыльям Сеймуров, боясь, что под ней – всего лишь вежливая записка, и так же боясь, что там нечто большее.

Катерина сломала воск, и красные осколки разлетелись во все стороны. Затем, часто дыша, развернула бумагу. Неразборчивый почерк, как ей показалось, не сочетался с его внешностью, в которой все гармонично. Да таков ли он, каким она себе его представляет? И если нет, какой он на самом деле? Почему она, которая обычно точно знает, чего хочет, так заворожена, как будто околдована? Она различает слово "любовного", и сердце ее трепещет, как птичка, попавшая в силки.

"Дорогая леди Латимер!

Во-первых, примите мои самые искренние извинения за то, что я долго не возвращал Вашу вещь. Я намеренно тянул время, потому что хотел привезти ожерелье лично, но не решился из страха, вдруг Вы сочтете меня слишком дерзким. Мне казалось, что я ношу на себе кусочек Вас, что, впрочем, было слабым утешением. Господь свидетель, я придумываю всевозможные предлоги, лишь бы увидеть Вас! Но боюсь, что при виде Вашего милого лица я не удержу в себе любовного чувства, которое глубоко укоренилось во мне, незримо вырастая и расцветая. Я боялся, что Вы выставите меня вон. Я до сих пор боюсь этого. Нет для меня более огорчительной вещи, чем знать о планах короля… он часто упоминает о своем желании женить меня на Вашей милой Маргарет. Если он прикажет, я подчинюсь, но буду самым несчастным человеком на свете. Его же намерения касательно Вас, слухи о которых носятся по дворцу, как щебет стаи скворцов, ввергают меня в пучину отчаяния, и я молю небо об одном: чтобы его внимание обратилось на другую женщину.

Вы никогда не давали мне повода считать, что мои чувства взаимны, но мне необходимо было признаться, ибо в противном случае я бы прожил жизнь, сознавая, что не был откровенен с единственной женщиной, которая по-настоящему тронула мое сердце. Я должен видеть Вас, иначе, боюсь, скоро совсем истаю. Прошу Вас исполнить мое единственное желание. Я жду Вашего слова.

Остаюсь навсегда Вашим скромным слугой -

Томас Сеймур".

Катерина глубоко вздохнула и долго стояла не двигаясь. Она слышала, как громко бьется ее сердце, кончики пальцев подрагивали, сосало под ложечкой, подгибались колени. Еще один вздох слетел с ее губ. Катерина не узнавала себя. В коридоре послышались шаги; прежде чем она успела понять, что делает, скомкала письмо и бросила его в огонь. Она наблюдала, как бумага загорается, чернеет, последние клочья подлетают вверх…

* * *

– Что там? – спросила кухарка, когда Джетро с трудом поставил на кухонный стол тяжелый ящик.

– Из дворца, для леди Латимер. Пахнет рыбой, – ответил он.

– Так открой, – сказала Дот, отвлекаясь от своего занятия – она плавила огарки свечей и разливала воск в формы. Когда она повернулась, горячий воск из горшка капнул на пол; на каменной плите тут же застыли белые пятна. Дот шепотом отругала себя за неуклюжесть.

– Дот! – рявкнула кухарка. – Очнись и прибери за собой!

Дот взяла нож и опустилась на корточки. Она отскребала воск ножом, стараясь не слушать, как кухонные работники прохаживаются на ее счет.

– У нее все из рук валится, – прищурившись, заметил тот, кто ощипывал гуся.

Дот показала ему язык. Воск легко отскребался ножом. Она сложила кусочки обратно в горшок, который оставила на полке для торговца свечами.

С ящика сбили крышку; в нем оказались устрицы, упакованные в стружку и лед. От устриц пряно пахло. "Наверное, морем", – подумала Дот. Она никогда не видела моря, но с тех пор, как услышала историю о Тристане и Изольде, которые полюбили друг друга на борту корабля, мысли о море не покидали ее. Стоя на берегу Темзы, она слушала крики чаек и старалась представить, каково это, когда вокруг тебя, куда ни посмотри, одна вода… И все же ей не удалось как следует представить себе эту картину.

– Господи, что же мне с ними делать? – Кухарка всплеснула руками.

– Наверное, хозяйка опять пошлет все в приход Святого Варфоломея, чтобы их раздали бедным, – предположил дворецкий Казинс. – Она дала мне целебные мази, чтобы я туда передал… Там, кажется, свирепствует цинга. Возьмите, сколько успеете приготовить, а остальные устрицы я тоже захвачу для прихожан… Джетро, помоги мне!

– Часть я потушу в пятницу, а остальные можете забрать. – Кухарка вынула из ящика раковины и бросила в таз. Дот взяла одну в руки. Она была шершавая и холодная.

– Положи на место! – рявкнула кухарка. – Иначе все рассыплешь! – Она бросила устрицу на блюдо. – Ну, а как же остальные подарки из дворца, Казинс? – спросила кухарка, понизив голос. – Думаешь, король в самом деле хочет…

– Заниматься домыслами – не наше дело, – уклончиво ответил Казинс.

– Но нам надо подумать о хлебе насущном. Если хозяйка выйдет замуж за короля, этот дом наверняка прикажут закрыть.

– Леди Латимер не допустит, чтобы мы голодали, – возразил Казинс. – Она о нас позаботится. Она не из тех, кто бросает людей в нужде.

– И то верно, – согласилась кухарка.

– А я все же пустил слух, что ищу себе новое место, – сообщил парень, ощипывающий гуся в окружении целого облака перьев. – Буфетчик в Бермондси-Корт сказал, что им нужен работник на кухню. Уж лучше мыть горшки, чем стоять в очереди за подаянием, как эти бедняки в приходе Святого Варфоломея…

– Не выйдет она за короля, – вмешалась Дот. – Слухи это и больше ничего. Король всем дарит подарки, не только ей. – Дот прекрасно знала, что обычные дамы, пусть даже и такие знатные, как леди Латимер, не становятся королевами; так бывает только в сказках.

– А ты-то что болтаешь, Дороти Фонтен? Весь Лондон только и говорит о том, что наша хозяйка выйдет за короля. Выходит, все ошибаются, одна ты права! – презрительно процедил он, сплевывая перышко с губы.

– Говорят и о других, например об Анне Бассет, – возразила Дот. – А по-моему, через год-другой наша хозяйка выйдет за какого-нибудь лорда, и мы глазом морг нуть не успеем, как окажемся в каком-нибудь захолустье. – Подойдя к двери, она заключила: – А мне все едино, лишь бы не Снейп! – и выскользнула во двор. Ей хотелось недолго побыть одной. Она села на перевернутое ведро, закрыла глаза, подставляя лицо солнцу, и прислонилась к теплой кирпичной стене. Как ни странно, никто из слуг не говорит о будущей свадьбе Мег. Все слишком заняты сплетнями о том, что леди Латимер станет королевой, как будто все уже решено и скреплено печатью.

Что-то происходит – это несомненно. Паж Сеймура часто приезжает к ним; Сеймур и Катерина переписываются, иногда обмениваются письмами по три-четыре раза за день. Дот считала, что они ведут переговоры о свадьбе, хотя сколько можно готовиться к свадьбе? А сегодня приехал и сам Сеймур, во всяком случае, Дот решила, что это он, потому что его паж, которого она увидит, если приоткроет глаза, слоняется у конюшни и с шумом хлебает из стаканчика пиво. Паж тот же самый, что доставляет письма. Она мельком видела и его хозяина; тот спешивался с красивой лошади, красновато-коричневой и блестящей, как каштан, с длинной завитой гривой и копытами, начищенными до блеска. Лица гостя она не разглядела, но заметила, что он разодет в бархат и меха. Их так много, хватило бы, чтобы укутать королевский фрегат, а его панталоны белее снега… Дот невольно пожалела служанку, которой приходится постоянно следить за их чистотой.

– Дот, я тебя ищу! – К ней по двору шла Мег; она несла на руках Крепыша. – Ты сгоришь, если будешь вот так сидеть на солнце!

– Подумаешь! Кому нужна лилейная кожа, когда на солнышке так хорошо, – ответила Дот.

– Но у тебя веснушки на носу, – с ужасом замечает Мег. – Все решат, что ты неотесанная…

– Да мне все равно, что обо мне подумают… и потом, я ведь и есть неотесанная, – засмеялась Дот.

– Нет, Дот, я так не считаю.

– Ну, уж меня по ошибке никто не примет за леди.

– Дот, пойдем со мной. Я хочу убежать от матушкиного гостя. – Мег понизила голос: – Это он!

– Только ненадолго. У меня еще дел полно!

Дот подоткнула юбки и побежала к садовой калитке, крича на бегу:

– Кто последний, с того штраф!

Щенок побежал за ней, возбужденно лая. Мег не поспевала за ними; ей мешало платье из тяжелой парчи, совсем не предназначенное для бега. В саду прохладно; под деревьями тень. Лепестки цветов похожи на толстый ковер. Дот сбросила чепец, нагнулась и набрала полные руки цветов, подбросила в воздух. Цветы упали на нее. Она смотрит, как кружат белые лепестки, потом тряхнула головой, и ее волосы упали на плечи.

– Ты от них не отчистишься! – засмеялась Мег.

– А вы попробуйте! – вторила ей Дот, дергая ленты на чепце Мег и высвобождая каскад темно-русых волос.

Дот набрала полные пригоршни лепестков и, подняв над головой Мег, выпустила; голова Мег покрылась лепестками, похожими на крупные снежинки. Скоро они швыряют друг в друга горсти лепестков и смеются так, что едва могут дышать. Цветы повсюду; на их юбках, в складках рукавов, на коже. Девушки с хохотом упали на землю и лежали, глядя сквозь ветви яблони на небо.

– Иногда мне кажется, что отец смотрит на меня сверху, – призналась Мег. – А когда мне слишком весело, я боюсь, что он сердится на меня из-за того, что я его забыла.