XXXIII
Я пришел в ее хижину.
- Бенедикта, - произнес я, - я ухожу отсюда, покидаю эти горы, покидаю тебя.
Она побледнела, но ничего не сказала. На мгновение чувства захлестнули меня, я был потрясен и не мог продолжать. Справившись с собой, я сказал:
- Бедное дитя, что станется с тобой? Я знаю, что сильна твоя любовь к Рохусу. А любовь - как горный поток: ему нельзя противостоять… Знаю я: только под охраной Церкви Христовой ты была бы в безопасности. Обещай мне, Бенедикта, что ты посвятишь себя Богу - сделай так, и тогда я покину тебя со спокойным сердцем.
- Неужели я столь порочна, - сказала, она, не поднимая глаз от земли, - что мне совсем нельзя доверять?
- Ах, конечно, нет, Бенедикта… Но враг рода человеческого столь силен… и есть изменник, который укажет ему верный путь… Собственное сердце твое, мое бедное дитя, в конце концов предаст тебя.
- Он не причинит зла и не обидит меня, - прошептала она едва слышно. - Святой отец, ты ошибаешься, думая о нем плохо.
Но я-то знал: ошибалась она, пытаясь оправдать волка, вполне овладевшего искусством лисицы. Да и она, в чистоте и невинности своей, не могла знать о тех силах, что сокрыты до поры в ее теле. Но ведомо было мне: настанет час, и ей придется призвать на помощь все силы, но и это не поможет… Я взял ее за руки и потребовал от нее клятвы, что она скорее бросится в воды Черного озера, но не отдаст себя в руки Рохусу. Но Бенедикта ничего не ответила. Она молчала и только глядела мне в глаза вопросительно и так печально, что невольно сердце мое переполнилось грустью - я знал ее невысказанный ответ. Я отшатнулся от нее и пошел прочь.
XXXIV
О, Господи! Ты направлял меня - к чему же ты меня привел? В тюрьму для закоренелых преступников, где я, осужденный убийца, жду, как завтра на рассвете меня поволокут на казнь, подведут к виселице и повесят! Поскольку тот, кто лишил человека жизни, должен быть уничтожен - так гласит закон Божий и закон человеческий.
В этот день - последний в своей жизни - я попросил разрешения писать и дать мне перо и бумагу, и мольба эта была услышана. Во имя Господа и во имя истины я хочу рассказать, как все случилось.
Оставив Бенедикту, я вернулся в свою хижину. Собрав немногочисленные пожитки, стал ждать провожатого. Но он не приходил: значит, мне предстояло провести еще одну ночь в горах. Я не находил себе места. Обитель моя казалась мне слишком тесной, а воздух в ней слишком горячим и спертым, чтобы им можно было дышать. Я вышел наружу, лег на землю и глянул в небо - черное, сверкающее звездами. Но душа моя была не на небесах, а в маленькой хижине на берегу Черного озера.
Внезапно я услышал слабый, отдаленный крик, и мне показалось, что это человеческий голос. Я выпрямился и прислушался, но было тихо. Быть может, подумал я, это крик какой-то ночной птицы. Я собирался прилечь вновь, когда крик повторился, но теперь он доносился с другой стороны и был другим. И это был голос Бенедикты! Он прозвучал снова, и теперь, казалось, струился прямо из воздуха - звучал с небес над головой и отчетливо произносил мое имя, но - о, Матерь Божья! - что за мука слышалась в нем!
Я вскочил на ноги и бросился к краю обрыва.
- Бенедикта! Бенедикта! - закричал я во весь голос.
Но молчание было мне ответом.
- Бенедикта, дитя мое, я иду к тебе! - закричал я снова.
С этими словами, не разбирая дороги, я бросился в темноту к тропе, что ведет к Черному озеру.
Я бежал, спотыкаясь и падая, ударяясь о камни и стволы деревьев. Ноги мои были разбиты, а руки исцарапаны до крови, одежда порвана, но не это сейчас тревожило меня. Бенедикта! Она была в опасности, и только я один мог спасти и защитить ее. Я бежал, не останавливаясь, до тех пор, пока наконец не очутился на берегу Черного озера. Но возле ее жилища все было спокойно, изнутри не доносилось ни звука, малейший лучик не пробивался сквозь щели дверей и ставней; все дышало умиротворением.
Я ждал долго, но ничего не менялось, и я ушел. Стало ясно, что голос, звавший меня, не принадлежал Бенедикте, но злому духу, который, в моей глубокой скорби, еще и глумился надо мной. Я собирался вернуться в свою хижину, но, словно ведомый некой невидимой, властной рукой, направил свои шаги в другую сторону, и хотя теперь знаю, что она вела меня к смерти, - то была воля Господа нашего.
Так шел я, не сознавая, куда иду, и не в силах разглядеть под ногами ту тропу, по которой следовал. И так продолжалось до тех пор, пока я не очутился на краю обрыва. Вдоль него, прижимаясь к скальному откосу, вилась вверх узкая тропа. Я стал взбираться по ней. Не знаю, сколько времени прошло и сколько было мною пройдено, когда я остановился и посмотрел вверх - там, наверху, на самом гребне, отчетливо очерченный на фоне звездного неба, ясно виднелся силуэт строения. То, что я увидел, ослепило меня подобно вспышке молнии - то был охотничий дом, где остановился сын управляющего рудниками, а это - тропинка, по ней он ходил на свидания к Бенедикте. О, милосердный Боже! Конечно, Рохус пользуется этим путем, у него просто нет другой дороги. Я должен встретить его здесь.
Я отступил в тень и стал ждать, размышляя о том, что я скажу этому человеку, и умолял Господа даровать мне такое вдохновение, которое сможет дойти до этого сердца и свернуть его с пути зла.
Минуло много времени. Наконец я услышал, как он идет по тропе вниз. Я слышал, как из-под ног у него срываются камни и несутся с грохотом по склону и падают в озеро далеко внизу. И тогда я стал молить Бога: если не удастся мне смягчить сердце юного мерзавца, в твоей власти, о Господи, сделать так, чтобы он оступился и пал вниз, как падают камни, выскальзывая из-под его ботинок, ибо это лучше - пусть он умрет внезапно, без причастия и раскаянья, и сгинет его душа навеки, нежели он останется жить и погубит душу невинной девы…
Тропа делала поворот там, где я спрятался, и Рохус, вывернув из-за угла, остановился. Я вышел из тени на залитую лунным светом тропу. Он признал меня тотчас и презрительно спросил меня, чего я хочу.
Я отвечал ему смиренно и объяснил, почему преградил путь его. Я просил его, чтобы он повернул назад и возвращался. Он принялся смеяться надо мной и осыпать бранью.
- Ничтожный червяк, - сказал он, - почему ты все время лезешь в мои дела? Уж не потому ли, что твои белые зубки и ласковые черные глазки покорили местных дурочек? И теперь ты вообразил себя мужчиной? Забыл, что ты монах, да? Дурак! Женщины обращают на тебя внимания не больше, чем на козла!
Я просил перестать браниться и выслушать меня. Я опустился перед ним на колени и умолял проявить уважение не ко мне, но к моему сану и оставить Бенедикту в покое. Вместо ответа он поднял ногу и толкнул меня в грудь - я упал. Более я не мог сдерживаться. Я вскочил на ноги и назвал его грубияном и разбойником.
Тогда он выхватил из-за пояса кинжал и бросился на меня со словами: "Сейчас я отправлю тебя в преисподнюю!"
Но я был проворнее - рука моя метнулась к запястью его руки, сжимавшей кинжал, и выбила клинок; он упал на тропу позади меня.
- Без оружия! - закричал я. - Мы будем драться насмерть - на равных и без оружия, а там пусть Господь нас рассудит!
Мы сцепились, как два диких зверя, полных ярости. Руки и ноги наши переплелись, мы рухнули на тропу и перекатывались вдоль нее то вверх, то вниз - с одной стороны у нас была отвесная стена, а с другой - обрыв, пропасть и воды Черного озера! Мы корчились от напряжения и боли в попытке пересилить друг друга, но Господь был против меня - Он разрешил моему противнику одолеть и прижать меня к земле на краю пропасти. Тот был сильнее меня, я был в его руках, и его глаза, как угли, горели огнем. Я не мог пошевелиться - голова моя свисала над пропастью, его колено сдавило мне грудь - моя жизнь была в его руках. Я думал, что сейчас он сбросит меня вниз, но он медлил. Я был на волоске между жизнью и смертью и пережил жуткие мгновения, а затем он заговорил, и слова его звучали тихо и зловеще:
- Видишь теперь, монах, мне достаточно пошевелить рукой - и ты полетишь вниз, в пропасть - камнем. Но мне твоя жизнь не нужна - она мне не помеха. Эта девица принадлежит мне, она - моя, поэтому ты оставишь ее в покое, оставишь ее мне, ты понял?
С этими словами он поднялся и ушел по тропе вниз, к озеру.
К тому времени, когда я наконец нашел силы пошевелиться, звук его шагов давно угас в ночной тишине. Великий Боже! Знаю, я не заслужил такого поражения, унижения и боли. Единственное, чего я хотел - спасти невинную душу, но Небеса - о, насмешка судьбы! - дозволили повергнуть меня тому, кто ее, быть может, погубит!
В конце концов я нашел в себе силы подняться, хотя все тело мое нестерпимо болело (многочисленные синяки и ссадины, полученные при падении и схватке, давали о себе знать), а на груди своей я все еще ощущал колено злодея и его пальцы, стискивающие мое горло. С трудом я вернулся на тропу и стал спускаться вниз, к озеру. Хотя я был жестоко изранен, мой долг повелевал мне идти к хижине Бенедикты и телом своим защитить ее от зла и порока. Но шел я очень медленно, часто делая остановки и отдыхая. Рассвет был совсем близок - на востоке разгоралась заря, когда наконец я решил отказаться от своей затеи: было уже слишком поздно, и едва ли жизнь моя, принесенная в жертву, сможет теперь защитить невинное дитя.
Я услышал шаги Рохуса, когда первые лучи утреннего солнца упали на тропу; он шел, и слова веселой песни слетали с его губ. Хотя я не боялся его, но укрылся за выступом скалы, и он, не заметив меня, прошел мимо.