- Ещё раз подумай, Платон, - сказал Исократ, приблизившись к костру. Его лицо выражало сильное чувство. Так в театре при ужасной сцене темнеют и замирают глаза зрителей.
- А что ты собираешься делать? - спросил настороженно Критобул, услышав слова Исократа.
- Да вот это и собираюсь, - ответил Платон и опрокинул корзину над костром.
Пылающие угли, казалось, только и ждали этой пищи - огонь мигом охватил весь ворох рукописей и весело взметнулся ввысь, рассыпая сотни летучих искр.
- Хорошо горят, - промолвил Исократ и вдруг разрыдался, закрыв лицо руками.
- Да что случилось? - разом закричали Критобул и Аполлодор.
Главкон ухватил брата за руку и уставился на него вопрошающим взглядом.
- Горят мои стихи, - ответил Платон. - Уже сгорели... - Он бросил в огонь корзину и пошёл прочь от костра.
Потом ему не раз снилось, будто он кинул в огонь не стихи, а Тимандру. Было жутко, больно, он кричал и плакал во сне...
Глава вторая
Платон не пошёл в Пирей провожать Алкивиада, полагая, что отныне это не его дело - кричать на разного рода народных торжествах. А это был как раз такой случай. Великий стратег, Алкивиад-спаситель, Алкивиад-надежда, Алкивиад-победитель, отплывал во главе флота в сто триер, чтобы разгромить проклятых пелопоннесцев и вернуть Афинам господство на море и на земле. Алкивиаду простили все: осквернение герм и мистерий, бесславное поражение на Сицилии, бегство к пелопоннесцам, Декелею - гнездо бандитских набегов пелопоннесцев на окрестности Афин. Ему простили даже службу у персидского царя, врага всей Эллады. Он заслужил прощение тем, что поддержал восставших против тирании Четырёхсот самосцев, склонил персов на союз с Афинами против Пелопоннеса, посрамил спартанского царя Агида, не дав ему напасть на элевсинскую процессию, собрал и оснастил афинский флот на деньги, добытые у союзников. Его простили за удачливость, смелость, за то, что покаялся перед афинянами во всех прошлых преступлениях и изменах и пообещал Афинам былое могущество, славу и богатство. Платон не верил, что Алкивиад был столь ужасным преступником, как ещё недавно представляла его молва - во многих бедах виновными были сами афиняне. Но он также не верил и в искренность раскаяний Алкивиада и его обещания. Просто не лишённому прозорливости, ума и обаяния гуляке и авантюристу во многом сопутствовала удача, всякий раз подкрепляемая его отчаянной смелостью. Алкивиад принадлежал к типу людей, которые постоянно нуждаются в мудром наставнике, и у Алкивиада, кажется, он был. Слушая Сократа, Алкивиад преображался на глазах - был мудр и добр, благовоспитан и совестлив. Но стоило Сократу отвернуться, как стратег превращался в прежнего нахального, грубого, развращённого роскошью и беспорядочной жизнью человека. Между тем он, конечно, всегда был и оставался самым мужественным и воинственным вождём. С этими качествами народ, истерзанный долгой войной и тиранией Четырёхсот, связывал все свои лучшие надежды. Другого столь удачливого полководца у афинян не было.
Сократ любил Алкивиада, хотя и не одобрял многие его поступки и наклонности, особенно те, что касались личной жизни. О прочих достоинствах и недостатках стратега говорил так: "Каковы сами афиняне, таковы и их вожди".
К тому же Платон хорошо понимал, что политические игры - опасные игры, бег между властью и смертью, чему он не раз уже был свидетелем и, наверное, ещё будет. Власть развращает и неуклонно ведёт к смерти. Насильственная смерть, смерть по приговору соотечественников - позорна. Эта мельница смертей никогда не останавливается. Жернова её всё время крутятся и крутятся - и этому не будет конца, если люди не усвоят одно простое правило: путь к благу лежит через познание, а не через войны, заговоры и мятежи. Государство невежд - мельница зла.
Платон не пошёл провожать Алкивиада. Он пожелал ему успеха, повстречав накануне у дома Сократа: Алкивиад приходил проститься со своим старым учителем. Сократ был единственным человеком, кого стратег любил и ценил без притворства. Эта привязанность родилась не сегодня, а в пору юности Алкивиада, когда Перикл познакомил их, взяв с Сократа клятву оставаться наставником и другом Алкивиада всю жизнь. Сократ до сих пор был верен этой клятве, хотя уже не раз мог бы ей изменить: поводов для этого Алкивиад предоставлял предостаточно. Но Сократ полагал, что войнами правит злобный и коварный Арес, он их начинает, и он, устав, заканчивает. Войны людей - развлечение богов. Кто не знает, пусть прочтёт Гомера. А кто знает, пусть не судит воюющих сурово, потому что они - лишь игральные кости в божьих руках.
- А, вот и ты, племянник, - увидев Платона, сказал Алкивиад. - Ты к нашему общему отцу? - спросил он и, не дожидаясь ответа, указал рукой в сторону колодца: - Он там, Ксантиппа послала его за водой. Ох, не любит она меня, - засмеялся Алкивиад. - Считает, что я совращаю её муженька, таскаю за собой по пирушкам и по гетерам. Смешная женщина - ревнует старика. Я ей говорю: "Всё, уезжаю, Ксантиппа. На войну. Может быть, не вернусь, погибну". А она всё бранится, всё ворчит, говорит, что меня, такого распутника, ни война, ни зараза не возьмут. А я, знаешь, и рад: неплохой прогноз. Как ты думаешь, Платон?
- Желаю тебе вернуться живым и невредимым. Ведь впереди - небывалый триумф. Ждём тебя с победой!
- Не знаю, - вздохнул Алкивиад. - Я видел сон, который Тимандра истолковала как плохой, и теперь печалится. Мне снилось, будто она наряжала меня как перед похоронами.
- Ты возьмёшь Тимандру с собой? - спросил Платон, чтобы проверить, забьётся ли беспокойно сердце, когда он произнесёт это имя. Да, оно встрепенулось и быстро застучало в груди.
- Конечно, - ответил Алкивиад. - Я отвезу её на Самос. В Афинах погода переменчива, и как бы кому-нибудь не пришло в голову досадить мне, обидев Тимандру.
- А сон, что видел?
- Он забудется, - улыбаясь, ответил Алкивиад.
Тимандра была ещё одной причиной, удержавшей Платона от похода в Пирей. Он не хотел увидеть свою любовь, свою нестихающую сердечную боль рядом с Алкивиадом.
- Скажи Критию, - попросил на прощанье стратег, - пусть побережёт себя. Будет жаль потерять прекрасного поэта.
- Хорошо, передам, - пообещал Платон.
Они обнялись и расстались. Платон направился к колодцу по каменистой тропинке, ведущей вниз, к оврагу, Алкивиад - по улице в сторону Пританея, сопровождаемый несколькими воинами-телохранителями.
Сократ угостил Платона свежей, холодной водой. Они вместе понесли тяжёлую амфору к дому, у ворот которого их поджидала Ксантиппа. Тропа вела в гору, и тащить амфору, наполненную водой, было не так легко, особенно для Сократа. Уже на полпути он предложил передохнуть и, прислонив амфору к большому камню, спросил:
- Тебе не показалось, что Алкивиад печален?
- Да, ты прав. Он видел сон, в котором Тимандра наряжала его к похоронам.
- А мне он ничего про это не говорил, - удивился Сократ. - Только хвастался, что скоро вернётся, что разобьёт пелопоннесцев и станет новым Периклом.
- Думаешь, что это не так?
- Но ведь был сон, - помолчав, ответил Сократ. - Сны накануне больших перемен бывают вещими.
Ксантиппа приказала вылить принесённую воду в большой чан и снова отправиться к колодцу.
- Хоть какая-то будет польза от твоих учеников, - ворчала она вслед Сократу и Платону, - Если уж они тебе денег не платят за обучение, так пусть хоть воду таскают.
- Не слушай её, - сказал Платону Сократ, - Она любит поворчать. Как колесо не может катиться по булыжной мостовой без грохота, так и Ксантиппа не может и часу прожить без ругани. Но, знаешь, когда долго едешь на телеге, привыкаешь к стуку колёс и не замечаешь его. А я женат на Ксантиппе уже давно.
- Как твои сыновья? - спросил Платон. - Здоровы ли?
- Здоровы. Старшего Ксантиппа послала на рынок, а младший гоняет ящериц у ограды за домом.
- Зачем?
- Забава такая. Охотится за всем, что бегает. Он и летал бы за всем, что летает. Кстати, о крыльях, - остановился Сократ, снова предлагая передышку. - И о снах. Недавно я видел во сне лебедя с большими белыми крыльями, который взлетел с криком с моей груди.
- Приятный сон, - сказал Платон. - Лебедь - птица Аполлона.
- Конечно, - согласился Сократ. - Но знаешь ли ты, что этот лебедь прокричал?
- Что?
Сократ ответил не сразу, потому что Ксантиппа, увидев, что они остановились, закричала, размахивая руками:
- Опять отдыхают! Опять разговаривают! А я жду воду, мне стирать пора! Пошевеливайтесь, лентяи!
Сократ и Платон заспешили к оврагу, спотыкаясь на крутой каменистой тропе.
- Что же лебедь прокричал? - напомнил Сократу про его сон Платон. - Надеюсь, человеческим голосом?
- Разумеется. Он прокричал, взлетая с моей груди: "Платон! Платон!" Взмахнёт широкими могучими крыльями, да так, что ветром меня обдаст, и повторяет вновь: "Платон! Платон!" Не про тебя ли? - спросил Сократ.
- Платон значит "Широкий". Так меня прозвал мой тренер Аристон. Вряд ли твой лебедь знал, что меня так теперь зовут. Он кричал, стало быть: "Широкий! Широкий!"
- Ты сам сказал, что лебедь - птица Аполлона. Он всё знает. Думаю, что лебедь всё же произносил твоё имя. Получается, что с моей груди поднялся к небесам ты, Платон, - засмеялся Сократ, хитро поглядывая на ученика. - Есть в этом что-то пророческое, правда?
Они уже добрались до колодца. Платон опустил деревянную бадью и ответил:
- Тебе лучше знать. Говорят, что ты беседуешь с богами.