- И я так не думаю. А если мы отнимем мудрость у поэта, у оратора, у судьи, у царя, их тоже придётся причислить к плохим поэтам, ораторам, царям?
- Это правда, - согласился Платон.
- Я даже считаю, что без мудрости вообще нет ни оратора, ни стратега, ни царя.
- Пожалуй.
- Значит, мудрый стратег лучше глупого стратега, как и мудрый оратор лучше глупого оратора.
- Да, Сократ.
- А можно ли сказать, что один мудрец хуже другого мудреца, потому что второй к тому же ещё и стратег или оратор?
- Думаю, что нельзя. Мудрец мудрецу равен всегда.
- А кого мы называем мудрецом?
- Того, кто обладает истиной во всём, чего бы это ни касалось.
- Значит, истина равна истине и потому мудрец равен мудрецу?
- Да.
- Истина достигается знанием, а всё прочее - навыками, не правда ли?
- Пожалуй.
- Знания достигаются размышлениями, а навыки - упражнениями.
- Я и с этим согласен, - ответил Платон, моля богов, чтобы Сократ снова не подвёл его к конфузу.
- А можно ли складывать разные вещи? Например, можем ли мы сказать, что идут двое, увидев человека и осла? - смеясь, спросил Сократ.
- Не можем.
- Так же мы не можем складывать размышления и упражнения, наверное?
- Да.
- Ум и умение рубить мечом.
- Конечно.
- Потому что умение ничего не прибавляет к мудрости, но мудрость лежит в основе всего.
- Истинно так, Сократ.
- Значит, мы не должны были достоинства прибавлять к мудрости, будто мудрость - лишь одно из достоинств. Тут была ошибка?
- Конечно! - обрадовался Платон. - Тут была моя ошибка!
- Наша ошибка, - поправил его Сократ. - Твоя и моя. Мы вместе рассуждали, вместе ошибались, вместе нашли ошибку. А пришли в результате к тому, что ты сказал в самом начале разговора: мудрость - это лучшее, что может пожелать себе человек. И кто хочет быть лучшим стратегом, лучшим врачевателем, должен быть прежде всего мудрым, или, что то же самое, обладателем истины во всём, - в мыслях, словах и делах. А без мудрости лучше ни за что и не браться, а только лежать в саду под деревом и пить вино...
Платон вернулся к своему ложу со спокойно бьющимся сердцем: он вышел из спора с Сократом если не победителем, то и не побеждённым. Его первое утверждение оказалось верным и в начале, и в конце дискуссии. А ошибка на полпути к выводу всё же простительна: ведь он говорил не с кем-нибудь, а с самим Сократом, и мало кому удавалось закончить разговор достойно, не уронив себя в глазах других. Вот наука на будущее: никогда не следует утверждать что-либо, не определив до конца предмет спора так, чтобы нельзя было потом прибавлять к человеку осла, а к ослу поклажу, которую он везёт. Надо было сразу договориться о том, что есть мудрость, достоинство, умение, навык и как мы определяем лучшее для себя и других. И так следует, очевидно, разобраться со всеми установлениями богов и полиса, с традициями и привычками, с авторитетными мнениями и мнениями Агоры. Сократ, в сущности, этим и занимается - пытается определить, какие законы и постулаты ведут людей к благу, а какие - к беде, что взращено на истинной мудрости, а что - на беспросветной глупости. Такой проверкой понятий никто до сих пор не занимался, и потому своих оппонентов Сократ, как правило, вводит в конфуз, хоть и старается при этом быть мягким, чтобы не сделать собеседника врагом. Кто понял Сократа, тот идёт за ним, как за факельщиком в темноте, а кто стал врагом - тот поджидает в темноте в надежде поквитаться с учителем. Среди последних, надо думать, есть и боги, и отцы города, и вожди народа, и поэты, и стратеги, и просто глупцы, которым нет числа. И все софисты, отличающие добро от зла не по истине, а по сиюминутной выгоде. При надобности и за хорошие деньги они могут доказать, что чёрное - белое, и, наоборот, назвать глупца мудрецом и мудреца - глупцом. Но есть Истина, прекрасная и бескорыстная, и есть Жрец Её - Сократ. Кто внимает учителю, тот внимает самой Истине. Счастлив народ Сократа, благословенно время Сократа. Поистине.
Платон готов был слушать знаменитого мудреца с утра до вечера и с вечера до утра. Но другие пирующие, для которых общение с учителем стало делом обычным, пожелали, чтобы в круг между ложами вышли танцовщицы. Эти лёгкие эфемерные существа при свете факелов сами казались полупрозрачными языками пламени, пляшущими под звуки флейт и тимпанов на примятой траве.
Пламя - удивительная материя. Земля и камни окружают нас повсюду, из них мы строим дома и храмы, воздух необходим для дыхания, вода - для утоления жажды. Мы можем присвоить землю, воду и воздух. Но нельзя присвоить пламя, сосчитать, взвесить, разделить, упрятать в короб или сосуд. Нельзя жить в пламени. Всё может обратиться в пламя, чтобы стать светом вечности. Осветить - значит увидеть и познать. Где же тот огонь, что освещает Вселенную и ведает всё обо всём? И если наша душа обладает знаниями, не является ли она частью вселенского света?
А любовь разве не источник света? Тимандра излучает красоту, что затмевает солнце, ярче солнца и тоньше света. Любовь - свет души, свет света. Страшно признаться, но временами Платон желал Алкивиаду погибели, исчезновения, чтобы занять его место рядом со своей богиней. И что ей в нём - авантюрист, гуляка, пьяница и распутник?! Но Платон знал и другое: Алкивиад - это ум, красота, мужество, талант стратега, бесстрашие пред богами и людьми. Как затейливо смешались в одном человеке достоинства и пороки, высокое и низменное, прекрасное и дурное! Таков, видимо, замысел Творца: подвергнуть человека испытаниям, соединив душу и тело, высокие мысли и низменные желания, небесное и земное. И тот мудрец, кто может в себе это разделить и пестовать душу с её высокими устремлениями.
Мужчины тоже решили потанцевать. Став у костра кругом, они положили руки друг другу на плечи. Раздался пронзительный свист флейт и глухие удары тимпанов. Этот танец, строгий, гордый и грозный, был совсем не похож на изящное порхание воздушных танцовщиц. Очевидно, что вёл Алкивиад: все мужчины поглядывали в его сторону, старались подражать движениям и беспрекословно выполнять команды, которые он подавал резкими, зычными выкриками. Неумело плясал Аполлодор, уж слишком по-женски вихляя бёдрами, неуклюжим казался и Критобул, зато Аристипп был неотразим. Он высоко подпрыгивал и выразительно кричал, будто в самом деле был воином. Смешно выглядел Антисфен - его и без того короткий трибон постоянно задирался, обнажая худые и по-старчески дряблые ноги. Сократ не отставал от Алкивиада. Старому солдату военный танец был не в диковинку, да и крепок он был не по годам, только смеялся чаще, чем следовало, и зачем-то раздувал щёки и таращил глаза. Те, кто не захотел присоединиться, поддерживали танцующих одобрительными возгласами и стуком пустых кружек о столики. Критон ударял кружкой по кратеру, из которого выплёскивалось вино. Брызги его долетали до ложа Тимандры. Гетера прикрывала лицо рукой и неодобрительно косилась на Критона.
Платон остановил его руку.
- Не лучше ли выпить за танцующих? - предложил Платон.
- И то правда! - согласился Критон. - И за тебя надо выпить: сегодня ты выдержал экзамен на право быть учеником Сократа, не так ли?
- Не знаю, - ответил Платон.
- Я знаю: он сам сказал мне об этом.
Платон пил вино и смотрел на Тимандру.
- Подойди ко мне, - позвала она его.
У Платона едва не остановилось сердце, он поперхнулся вином, закашлялся, и Критон, придя на помощь, стал колотить по его спине кулаком.
- Прошло, прошло, - отпрянул Платон.
Критон, казалось, забыл, что перед ним спина, а не барабан. Невольно Платон оказался рядом с Тимандрой.
- Дай руку, - попросила гетера и крепко зажала её меж своими горячими ладонями.
- Ты такой большой и юный, - улыбнулась ему Тимандра. - И на твоём ложе нет гетеры, которая веселила бы тебя. Ты постоянно грустен. А ведь ты, как сказал мне Алкивиад, старший в этом доме, хозяин и, значит, можешь позволить себе невинные шалости.
Он не мог ничего ответить, потому что, казалось, вообще лишился дара речи и способности что-либо понимать.
- Что же ты молчишь? - спросила Тимандра. - Или из-за воинственных криков и грохота ты меня не слышишь?
- Слышу, - с трудом выдохнул наконец Платон.
- Так скажи, - потребовала она.
- Что?
- Можешь ли ты позволить себе невинные шалости с гетерами? Я нашла бы для тебя самую умненькую. Не Аспасию, конечно, но вполне сообразительную.
- Мне не надо, - ответил Платон.
- Почему же?
И тут вдруг вырвалось сокровенное:
- Потому что мне нужна ты.
- Ох! - зашлась от смеха Тимандра. - Ох! Ох!
Ему в самый раз бы бежать, но Платон стоял как вкопанная в землю герма и смотрел на Тимандру с той нелепой улыбкой, о которой говорят, что она даже глупца не украшает.
- Да зачем я тебе? - спросила Тимандра.
- Для жизни, - ответил Платон.
- Для жизни? - переспросила Тимандра. - Да для чего ж ещё может быть? Для смерти?
- И для смерти, - сказал Платон, повернулся и пошёл прочь. И кажется, вовремя: к своему ложу, утирая с лица пот, возвращался после танца Алкивиад.