Услышав эти зловещие слова, ростовщик повернулся и побежал вверх по улице с такой быстротой, точно сам дьявол гнался за ним по пятам. Полы его длинного кафтана бились о тощие ноги в коричневых чулках, расшитая серебром ермолка слетела с седых кудрей, и он не остановился, чтобы ее поднять.
Так бежал он, ничего не видя вокруг, чудом не попадая под колеса быстро мчавшихся карет, не слыша насмешек, которыми осыпали его зеваки. В его мозгу громоздились страшные библейские образы, ему мерещился Авраам, поднявший нож над поверженным Исааком, Самсон, обрушивающий колонны пиршественного зала…
У ворот гетто он упал без сил.
Глава шестая
Безмятежные дни
– Чем меньше тайны, тем лучше, – сказала синьора Васта. – Если Альда будет скрываться от посторонних глаз, это вызовет нежелательные толки.
И на следующее утро Альда, смущаясь, вошла в столовую, держась за руку мнимой тетки. На девушке было легкое розовое платье, долго провисевшее в гардеробе. Васта приспособила его к росту и фигуре Альды. Восхищенным пансионерам показалось, что сама заря появилась в большой мрачной комнате и осветила ее потемневшие дубовые стены.
Под пылающими взглядами школяров Альда прошла к столу и заняла место возле синьоры Васты. Та первой прервала неловкое молчание.
– Я так давно покинула нашу милую Флоренцию, – сказала она, обращаясь к Альде, – что уже начинаю забывать ее. Когда я была в твоем возрасте, мы с подружками любили купаться в Арно перед плотиной Оньисанти у моста Алла Карайя. Красив этот мост…
– Ах, тетя! – изумленно воскликнула Альда. – Разве вы не знаете, что Понта алла Карайя рухнул во время великого наводнения пятьдесят седьмого года?
Тут, в свою очередь, удивилась синьора Васта, и девушка рассказала подробности о наводнении.
– Мне исполнилось тогда восемь лет, – говорила Альда, – но я все хорошо помню. Ливень шел четыре дня и четыре ночи. Мама повела меня на городскую стену и показала оттуда реку – мутную, страшную, затопившую берега. На следующий день две арки Понте алла Карайя обрушились под напором воды. А с Понте Санта Тринита получилось еще хуже: его целиком унесла река…
Васта всплеснула руками:
– Какое несчастье!
– Большое несчастье, тетя! – серьезно подтвердила девушка. – У коммуны не было денег на восстановление мостов, и расходы возложили на купцов. Отцу пришлось заплатить пятьдесят восемь дукатов. Он так часто говорил об этом, что цифра запомнилась мне навсегда.
– Да, мой братец, а твой отец Бассо не любит расставаться с деньгами, – улыбнулась Васта и перевела разговор на другое. – А куда вы ходите молиться? По-прежнему в Санта-Мария Новелла?
– Конечно, куда же еще? Там мой любимый образ Девы Марии, помните, тетя, наверху между капеллами Ручеллаи и Барди ди Вернио? А вы еще не забыли прекрасное изображение Фомы Аквинского, патрона ученых?..
Разговор продолжался в том же духе. Тетка и племянница легко перебрасывались названиями флорентийских улиц, площадей, церквей, монастырей, городских ворот…
Санта-Чечилия, Санта-Мария дель Фьоре, больница Порчеллано, что на углу Виа Нуова, монастырь Санто-Спирито, цитадель Прато, Виа дель Кокомеро, предместье Сан-Фриано, Понте Веккио… У слушателей зазвенело в ушах, и они готовы были поклясться на Евангелии, что прекрасная Альда все до мелочей знает о своем родном городе – прекрасной Флоренции. Ведь если тетка путала что-нибудь за давностью лет, племянница тут же ее поправляла.
Но пансионеры не подозревали, что так легко и непринужденно разыгранный на их глазах спектакль потребовал большой и напряженной подготовки, отнявшей у исполнителей значительную часть ночи.
В это утро случилось неизбежное: все двадцать девять пансионеров Саволино стали соперниками Фелипе Бруно в любви к юной красавице. Во время уроков юноши и мальчики думали только об Альде Беллини, и из-за этого выходили курьезные случаи. На уроке латинского языка юный Манетто Барни вместо опостылевшего "arma" начал склонять "Alba", а Микеле Брандино на вопрос, кто создал знаменитую статую Персея, заявил: "Ваятель Беллини"
В часы, когда полагалось готовить уроки, пансионеры, прячась друг от друга, писали стихи в честь прелестной Альды, бессовестно обкрадывая древних и новых поэтов. Когда Альда ходила по дому, из того или другого закоулка появлялся красный от смущения поклонник и совал в руки девушки бумагу:
– Это вам, синьорина! Прочитайте на досуге, но никому не показывайте…
А вскоре выскакивал другой и тоже подавал листок:
– Великая тайна! Прошу вас, Альда, никому ни слова!..
Вечером в кабинете Саволино синьора Васта и Альда со смехом подсчитывали любовные послания:
– Три оды, одиннадцать сонетов и два мадригала!..
– Ого! – говорил Джакомо. – Сегодня урожайно! Скоро можно составить библиотеку.
Васта подбавляла масла в огонь:
– Я слышала, что торговец бумагой на нашем рынке срочно послал в Венецию большой заказ на этот товар.
Фелипе, слушая шутки, багровел и хмурился.
Поклонники Альды, видя, что стихи не трогают сердце гордой красавицы, решили перейти к подаркам. Почему-то все подарки покупались на фруктовом рынке. Один преподносил девушке корзину винограда, другой апельсины, третий связку сушеных фиг.
Оригинальнее всех оказался подарок девятилетнего Бертино Миньянелли. Он только в этом году впервые пошел к причастию и поступил в пансион, но пылкости его чувства могли позавидовать многие старшие ребята.
За завтраком Альда сказала, что любит тыквенную кашу. Только маленький Бертино обратил внимание на эти слова, и в его восторженной головенке родилась дерзкая мысль.
Мальчик происходил из почтенной купеческой семьи, и к нему был приставлен слуга. Но даже слуга не заметил, как Бертино исчез после утренних уроков. Тревога поднялась не сразу, но, когда мальчугана не нашли в доме, весь пансион высыпал на улицу – искать пропавшего товарища.
Непонятное зрелище представилось их глазам: по крутому подъему улицы Добрых бенедиктинцев катилось огромное желтое колесо, в котором с трудом признали тыкву. И только потом за тыквой увидели голову Бертино Миньянелли.
С утра прошел дождик, неровные лавовые плиты мостовой были скользки, и кудрявый черноглазый малыш катил тыкву с величайшим трудом.
Школяры и слуги с хохотом помчались к Бертино. Его слуга, молодой и сильный Санти, хотел помочь своему господину и донести тыкву до дома Фазуччи. Но Бертино грохнулся на мостовую и, колотя по ней руками и ногами, поднял неистовый рев, в котором только и можно было разобрать слова:
– Я сам… синьорине Альде… сам!..
Вечером Альда и поблагодарила Бертино за подарок и поцеловала его в лоб. Восхищенный, обезумевший от счастья черноглазый малыш поклялся совершить в честь своей богини новые, еще более славные подвиги. Однако слуга стал бдительно следить за ним и не выпускал Бертино из дому.
Фруктовых подношений оказывалось так много, что кухарке Чеккине не приходилось покупать фрукты на рынке, а пансионеры стали требовать у родителей больше денег на карманные расходы, уверяя, что цены на учебники, бумагу и чернила сильно поднялись.
Каждое утро Фелипе просыпался с чувством, что в его жизнь вошло что-то необычайно хорошее, светлое.
Любовь к Ревекке и стремление освободить астрономию от заблуждений слились в душе Фелипе в одно неразрывное чувство. Юноша решил, что любимая должна изучать астрономию вместе с ним.
По вечерам на плоскую кровлю дома Фазуччи стали подниматься двое. Лежала на крыше разостланная карта звездного неба, ее освещала свечка, горевшая в фонарике, а юноша показывал Ревекке Марс, Юпитер, великолепное созвездие Ориона, уже всходившее на южном горизонте.
В сладком забвении протекали дни и вечера Фелипе, но синьора Васта жила в тревоге. Джузеппе Цампи, не подозревая всего значения своих слов, как-то рассказал хозяйке, что в день приезда ее племянницы перед их домом появился старый еврей, смотревший на окна пансиона с диким, угрожающим видом. Васта знала, какой мрачной известностью пользуется в Неаполе имя ростовщика Елеазара, как он беспощаден к тем, кто по несчастью попадает к нему в руки. Открыв убежище дочери, Елеазар будет мстить, и самые страшные удары направятся на Фелипе и Ревекку.
На следующий день после разговора с Цампи Васта побывала у одного из городских оружейников и заказала стальную кольчугу для Фелипе. Сделка была тайной. Испанские угнетатели не разрешали итальянцам иметь не только огнестрельное, но и холодное оружие. Приобретать кольчуги и другие доспехи тоже запрещалось.
Правда, за большие деньги можно было добыть разрешение носить оружие, но такое разрешение ставило его владельца в ряды подозрительных лиц, за которыми велась постоянная слежка. Ведь каждый вооруженный неаполитанец мог при случае пополнить силы фуоришити – изгнанников, боровшихся с иноземными захватчиками.
Многочисленные отряды фуоришити, оставивших родные города и села, скрывались в лесах и горах Южной Италии, и на борьбу с ними посылались целые полки конных жандармов.