Степан Кобылин, хватавший всё на лету, хотя и продолжавший отмалчиваться, вышел за дверь. Тотчас же появились два послушника с дровами, быстро растопили печурку в углу и поспешно удалились. Всё молча.
- По добру ли доехал? - с горькой улыбкой спросил боярина инок.
- Не знаю пока, владыка, - ответил боярин.
Владыка...
Отвык, чтобы так называли, с грустью подумал инок. Год как не митрополит, а обращения душа прежнего просит - державного. Ох, греха в каждом много, да и суетности хватает... Молиться надо больше. Да каяться - тоже.
- Выкладывай, с чем приехал, Василий Иванович.
- С волей царёвой...
- Или ты не в опале больше?
Инок с недоверием посмотрел на гостя.
Платье у него богатое, ферязь вон золотым шитьём сияет, и перстни на пальцах дорогими камнями поблескивают... Но не стрижен боярин давно, волосы из-под отороченной чернобуркой шапки на плечи падают...
Нестриженый - значит, опальный, кто ж того не ведает!
- Говорят, в опале. Так и пусть говорят. Бывает, что так-то сподручней государево дело делать.
Боярин обозначил улыбку. Именно - не улыбнулся, а показал собеседнику: пошутил, мол.
А инок смотрел на усы и бороду боярина, где седых волос было больше, чем тёмных. А ведь не возраст ещё. Сколько могло быть Василию Ивановичу Умному-Колычеву? Лет тридцать пять...
Так ли отличать царь за верную службу должен? Сединой преждевременной?
- Царь в Твери, - сказал боярин. - Слышал ли?
- С чем он пожаловал? Или Рождество здесь встретить решил?
- С иным приехал...
- А тебя, значит, прислал с опережением? Подготовить, значит? Или ты тоже теперь в насельники сей обители определён?
Инок вернул шутку. Так же невесело. Из вежливости.
- Подготовить...
"Почему не радуюсь, - подумал инок. - Не Басмановых прислал, не Скуратова-Бельского. Не катов-палачей. Родственника прислал. Говорить царь желает, не смерти моей. Или снова Иван Васильевич шутить изволит? По-своему, как мог только он один?.."
- Что понадобилось государю от простого инока?
- Долгий разговор. И не для посторонних ушей. Андрей, проследи-ка, чтобы в коридоре кого не было!
Прибывший с боярином юноша вышел из кельи и закрыл за собой дверь.
- Теперь можно говорить.
Инок показал глазами на дверь. Уверен ли боярин в своём сопровождающем?
Умной снова усмехнулся, но на сей раз искренне.
- А у Андрея служба такая - слушать. И писать об услышанном. Редко - Ивану Висковатому, в Посольский приказ. Обычно по тайным делам - мне.
- При серьёзных делах юноша, - кивнул инок.
- У нас с тобой не проще дела были и будут, владыка.
- Был владыка. Сейчас - никто!
- И сейчас владыка. Над умами и душами многих. Спорить не будешь, ваше преосвященство?
Инока так не называли очень давно. Кажется, целую жизнь. А прошло ведь, если задуматься, только два года. Какие зато годы...
- И преосвященство тоже... был!
Умной услышал в голосе Филиппа невысказанную просьбу. Поспорь со мной, просил узник Отроча монастыря. Скажи, что кончается безумие и не кричит больше царь, как когда-то в соборе: "Я был слишком мягок к тебе, митрополит, и к твоей стране, но теперь вы взвоете!"
- Митрополитом у нас уж год как Кирилл. Но твоё слово на Руси весомей будет, чем у нового владыки.
- И для царя весомей?
- Иначе не повелел бы мне государь Иван Васильевич приехать к тебе...
В келье стало теплее: разогрелась печь или же от волнения? Уже не раз царь Иван начинал править, словно заново, словно подменили его, словно и не он был раньше. Ломая сделанное, казня ближних, отрекаясь от своего же.
Может, новый поворот?
- Говори, коли пришёл.
Филипп тяжело опустился на жёсткое монашеское ложе.
Удивительно, но спалось здесь, почти в застенке, лучше, чем в те годы, когда был митрополитом. Возможно, из-за того, что всё определилось - в судьбе, в людях, в жизни. Вот и сейчас: умерла последняя неопределённость... Потому что и сам он скоро умрёт.
Потому что не сможет пойти навстречу воле государя. "Кровавая это воля... Уж не бесовская ли?" - подумал Филипп не в первый раз за эти годы. И не в первый раз ужаснулся.
- С царских слов начну, - заговорил боярин. - В опалу к Ивану Васильевичу уже не только люди попадают, а и города целые.
- Чему удивляться? Вот ты, боярин, царю всегда верой и правдой служил, тебе почёт и уважение положены. А когда в опале оказался - скажи, удивило это хоть кого-то? Да и не трудись отвечать! Мыслю, разыграл ты с царём скоморошье игрище это, чтобы не выделяться, чтобы внимание от дел своих отвести. А то что ж получается: все от царя страдают, а ты благоденствуешь?
- Вижу, что заключение разума у тебя не убавило... Про князя Старицкого уже наслышан?
- Нет. Неужто и до него опричники добрались? ! До брата царского, хотя и двоюродного?
- Малюта Скуратов да Григорий Грязной летом повара царского перехватили, что из Нижнего Новгорода в Москву возвращался. А при поваре склянку с ядом нашли да денег на пятьдесят рублей. За эти деньги повар царя и всю его семью извести брался.
- Деньги кто повару подложил - Малюта или Григорий? Или прямо из царской казны взяли?
- Верь не верь - но деньги повару в Нижнем заплатили. Слышал, что не сам князь - он, как телок, незлобив. Но жена его, Авдотья, в ней давно бесы играли. Спала и видела, как бы царицей стать.
- Я-то зачем царю понадобился? Не моя история, и с князем Старицким никогда близок не был. Или оговорил кто?
- Нет, просто ниточки дальше потянулись. Из Нижнего Новгорода в Новгород Великий. К Пимену-архиепископу.
Филипп, как ни старался держать себя в руках, всё-таки вздрогнул.
Вспомнил, как митрополитства лишился.
Вспомнил студёную ночь после Михайлова дня, не зимнюю ещё, по-осеннему промозглую. Проведённую в смрадном хлеву Богоявленского монастыря, куда свергнутого митрополита привезли по приказу царя смешливые опричники. Полураздетый (святительские одежды с него сорвали ещё в соборе, прямо после службы), замерзающий, он был лишён даже возможности просто лечь, свернуться в калач, чтобы сохранить остатки тепла. Ноги, как пойманному на торгу вору, забили в колодки, руки стянули цепями... Вот они, эти цепи, их так и не снимали с той ночи... Даже на шею нацепили тогда вериги, приговаривая, что святому мужу только так и жить надобно... Просидел всю ночь, не в состоянии даже разогнуть спину.
А следующим утром его повезли на суд. Филипп вспомнил бледное лицо игумена Соловецкого монастыря Паисия, который и за обещанное митрополитство не стал клеветать на опального владыку.
Вспомнил по-византийски яркие и долгие речи Пимена. Филипп сам не знал, что на него нашло тогда... Молча выслушивавший самые гнусные обвинения в свой адрес, он разомкнул уста и сказал, глядя в глаза новгородца: "Что посеет человек, то и пожнёт. Не мои это слова - Господни".
Выходит, слова вышли пророческие?
- Пимена простил, как христианин, - тихо произнёс Филипп. - Другое беспокоит. Неужто царь Новгород Великий в измене обвинить хочет?
- Уже обвинил. И приговор вынес. Опричники идут на город. Всё идут. Почти две тысячи.
- На всё воля Твоя, Господи...
Показалось ли Филиппу или пробивавшийся сквозь рассохшиеся доски ставней воздух с воли принёс запах гари? Если не показалось - что скормили огню? Полено ли в печи? Или город целый?
А огонь - пища адская...
Не знал Филипп, что по тверским улицам уже носятся на конях, по брюхо покрытых снегом и кровью, опричники Ивана Грозного. Свисающие с седел мёртвые собачьи головы равнодушно смотрят на сотворённое людьми над себе подобными. На вырезанных до последнего человека ливонских пленников. На тела выселенных сюда, в Тверь, новгородских еретиков, осмелившихся сопротивляться или просто попавших под руку опричникам, не забывавшим отрубать своим уже мёртвым жертвам ноги. Чтобы не смогли убиенные даже ночью встать из могилы и покарать убийц, чтобы не пришли во сне. Говорили, что есть у еретиков такая сила - мучить после смерти своих палачей.
Тверь - разминка перед Новгородом Великим. Так кулачный боец, прежде чем потешить зевак единоборством с местным силачом, огромным, но рыхлым и неповоротливым, разогревает себя рубкой дров либо ещё чем подобным. Чтобы кровь не застаивалась в жилах.
Кровь... Много ещё пролиться ей предстоит на Руси...
Не знал об этом Филипп. Может, и хорошо, что не знал?
- Через Тверь идут?
Не знал Филипп о сотворённом в Твери, но догадался: заточение не сломило волю, не затуманило разум.
- Царь уже в одном из монастырей близ города. И сюда скоро пожалует. К тебе пожалует, Филипп.
- И зачем ему убогий узник понадобился? Или не наглумились надо мной всласть его люди?
Умной-Колычев почувствовал в словах бывшего митрополита укор, поморщился.
- Наглумились всласть. А теперь царь Иван Васильевич желает, чтобы ты послужил ему. Верой и правдой, как встарь.
- Правдой?! И что же за правда понадобилась государю? О войске его бесовском я всю правду уже сказал и за правду пострадал.
Лязгнули цепи на руках инока, словно выговорили: да, он прав.