Был сын Иоанна Грозного тих и незлобив, любил церковное богослужение, за что языкастые москвичи прозвали его "звонарём". Приверженность царя старым обычаям делала одевание его длинной и нудной процедурой. Долго решалось, какого цвета подать шёлковую рубашку и парчовые порты. Чаще всего Фёдор Иоаннович выбирал красный цвет. Затем к рубахе долго примерялись воротники, обшитые жемчугом, называемые "ожерельем". Поверх рубахи надевался ферязь - кафтан, сшитый из атласа, с длинными рукавами, достигавшими пола, и со стоячим воротником, украшенным золотом, серебром и драгоценными каменьями. Он назывался "козырем".
Далее следовал становой кафтан из лёгкого шёлка, без воротника и с короткими рукавами. Сверху кафтана надевался опашень из бархата, обшитый кружевами из жемчуга и драгоценностей. На плечи возлагались золотые бармы в виде широкого откидного воротника. Затем царя обували в сафьяновые, обшитые золотом сапоги и опоясывали широким поясом, разукрашенным самоцветами.
Наконец наступал черёд шубы из бобра либо из горностая, покрытой сверху бархатом или парчой. Без шубы царь не выходил из дворца даже в летнее время. На бритую голову царя надевалась сначала бархатная тафья, а поверх - тяжёлая шапка Мономаха.
В таком виде царь отправлялся в церковь в сопровождении бояр, ведших его под локотки. Стряпчие могли перевести дух, но ненадолго: ведь по возвращении из церкви царя следовало переодеть к обеду, после трапезы уложить спать, а вечером снова нарядить для выхода в церковь.
Всё это было не по нутру юному Дмитрию, с детства мечтавшему о службе на поле брани. И когда начали формировать войско для посылки к южным границам, на так называемую украйну, то есть окраину Российского государства, Пожарский упросил воеводу Бутурлина взять его в поход. Годы, проведённые на границе, сделали его закалённым воином, но мало способствовали продвижению в придворной иерархии.
- Так сколько тебе минуло? - спросил Власьев.
- Двадцать два, - произнёс князь, гордо откинув голову.
Своей статью князь напоминал былинных богатырей - высок, широк в плечах, пояс туго обвивает узкую талию. Ярко-голубые глаза смотрят прямо, не моргая, мягкая и пушистая, ещё юношеская бородка открывает резко очерченные, полные губы. Шёлковая епанча с червчатым отливом, подбитая лисьим мехом и застёгнутая у ворота двумя жемчужинами, распахнута, показывая серебристую кольчугу с большой позолоченной бляхой на груди. Наряд богатыря довершали два длинных кинжала за поясом да сабля, висевшая с левого боку.
- Кое-кто из княжат, что поближе к трону, в семнадцать стали стольниками, - продолжал Власьев. - Хотя твой род подревнее некоторых.
- Мы, Пожарские, из Рюриковичей! - гордо воскликнул князь. - Мы ведём род от великого князя Владимирского Всеволода Юрьевича...
- Знаю, - кивнул дьяк. - Род знатный, если бы не опала... Я ведь начинал служить при Иоанне Васильевиче. Помню, что сначала дед твой Фёдор, по прозвищу Немой, отличившийся при взятии Казани, чем-то не угодил царю и был сослан на нижние города, потом отец твой Михаил, по прозвищу Глухой, во времена опричнины лишился родовой вотчины...
- Я потерял отца, когда мне было всего десять лет, - глухо ответил Дмитрий. - Остался старшим в семье. Если бы не мать...
- Так, говорят, и опала на тебя из-за матушки, Марии Фёдоровны?
- Верно сказывают. Хоть я вместе с другими князьями подписал прошлой зимой постановление Земского собора об избрании Бориса царём, кто-то донёс ему, будто мать моя не одобряет его худородность. А царь Борис доносы любит...
Дьяк быстро оглянулся, не слышит ли кто из слуг:
- Тише ты! Снова в опалу хочешь?
- Хорошо царица, Мария Григорьевна, вступилась. Взяла мать к себе верховой боярыней, мамкой к царевне Ксении. Так что снова ласкают её, да вот и меня заодно. Хотя мне милей дворца служба в поле.
- Ещё успеешь навоеваться, - проворчал Власьев. - Да ты, никак, прихрамываешь?
- Татарин поганый стрелой в коленку угодил во время стычки на украйне. Нога зажила, но короче стала. Так что и я уже получил прозвище. Дед - Немой, отец - Глухой, а я - Хромой.
- Без прозвища как вас, Пожарских, разберёшь? - ухмыльнулся дьяк. - У тебя два родных брата да ещё сколько двоюродных да троюродных. Есть ещё ведь один Дмитрий?
- Да, мой троюродный брат Дмитрий Петрович. Ему прозвище Лопата дали, за что, правда, не знаю. Разве что нос очень широкий, лопатой.
- Давай я тебя с нашими гостями познакомлю, - напомнил дьяк князю о делах.
По очереди подходили чужеземцы, каждому из которых Пожарский крепко жал руку, пристально вглядываясь в лицо, чтобы лучше запомнить. Жак де Маржере представлял своих подчинённых:
- Давид Гилберт. Роберт Думбар. Роман Орн. Михаил Желебовский. Андрей Дега.
- Лихие, видать, вояки! - обратился Пожарский вновь к дьяку. - Аль Борис уже своим воинам не доверяет?
- У них военное ремесло познатнее нашего, - невозмутимо ответил Власьев - Строю лучше обучены и огневому бою. Так что ты меньше гордыни проявляй, а больше присматривайся. Оно полезнее будет. Где ночуем?
- Вёрст через десять, у села Красного, стоянка оборудована. Там и обед готовится, и баня.
- Баня - это хорошо! - мечтательно почмокал губами дьяк. - Сколько месяцев, почитай, по-нашему, по-русски, не парился. Всё в каких-то лоханях мылся. Тьфу! Одна мокрота.
Несколько новых, свежесрубленных изб ожидали гостей у околицы большой деревни.
Из маленького оконца брусяной избы валил густой дым.
- Пожар? - опасливо поинтересовался Думбар.
- Нет, это и есть баня! - рассмеялся толмач Заборовский. - Идите смелее.
Раздевшись в предбаннике, гости робко, гуськом стали пробираться в жаркое полутёмное помещение.
- Дверь быстрей закрывайте, пар выпустите! - прикрикнул на них Афанасий Иванович, уже лежавший на полке рядом с каменницей. - Эй, малец, плесни ещё!
Густой пар заставил иностранцев кашлять и протирать глаза под задорные шутки русских. А малец, к их ужасу, вдруг схватил берёзовый веник и начал что было силы хлестать нежное и полное тело дьяка, который не только не возмутился, но, напротив, начал издавать зычное уханье, выражая большое удовольствие.
Невозмутимым остался лишь Мартин Бер, который сидел родом с дьяком и повторял, как ученик, его могутные выкрики:
- Чеши мне хребет! Похвощи меня! Щёлоку! Здоров ты парившись.
Наконец кумачовый от жары дьяк с воплем выскочил из мыльни и прямо с берега речки ухнул в воду. Его место на полке занял Пожарский, затем, когда и он убежал к реке, мужественно подставил под веник свою покрытую шрамами спину капитан. Ему неожиданно понравилась жаркая баня, чего нельзя было сказать о Думбаре, с которым произошла комическая история. Пока остальные парились, Думбар, слегка ополоснувшись, быстро оделся и отправился по берегу вдоль реки, откуда, как уловил его чуткий слух, раздавался задорный девичий смех.
Когда он выглянул из-за кустов, то увидел, что недалеко от берега плещутся девушки, видно выскочившие из расположенной неподалёку деревенской бани.
- Русалки! И какие красивые! - жарко прошептал ловелас и подался вперёд.
Девушки заметили бравого вояку и со смехом начали брызгать в него водой. Думбар, притворно рассердившись, сделал вид, что собирается войти в воду. "Русалки" с визгом отступили, и вдруг одна из них погрузилась в воду с головой.
Подруги всполошённо закричали, не зная, как помочь девушке, видимо попавшей в водоворот. Тогда Думбар не мешкая, решительно бросился в воду, в несколько мгновений настиг девушку и с ней на руках вышел на берег.
- Моя нимфа, - нежно произнёс толстяк, не обращая внимания на потоки воды, стекавшие с его некогда щегольского костюма.
Он потянулся к девушке губами, та послушно подставила свои, но... кто-то из подруг крикнул что-то предостерегающее, и девушка, выскользнув из объятий героя, бросилась бежать. Думбар, разгорячённый, несмотря на купанье, бросился было за ней, но услышал сверху смех. Это прибежали на крики девушек его товарищи.
- Наш донжуан и здесь нашёл себе пассию! - воскликнул Гилберт.
Девушка издалека что-то прокричала.
- О чём она? - растерянно спросил Думбар у толмача.
- Она назвала тебя своим ангелом-хранителем!
- Ну зачем уж так возвышенно! Я предпочёл бы более земные проявления благодарности.
В избе их ждали свежеструганые столы, на которых стояли только солонки, перечницы да флаконы с уксусом.