- Не был ли у тебя тот, кто выдаёт себя за угличского царевича? - негромко, но членораздельно сказал Маржере.
- Значит, царевич всё же жив? - радостно встрепенулся старик. - Сюда доходили слухи, что якобы он объявился в Москве, но я не верил.
- Но здесь он не объявлялся? - снова настойчиво спросил Маржере.
Старик отрицательно помотал головой:
- Нет. Зачем ему нужна старая развалина? Ему нужны союзники помоложе, а главное - посильнее, чтобы свалить с трона Бориса.
Симеон поднял гордо голову и сказал:
- Передай, воин, царю Борису, что я всё равно не боюсь его! И передай, что Симеон Бекбулатович рад появлению царевича, пусть если даже это и самозванец. Ведь должна на свете быть кара царю за его грехи!
А в Москву тем временем была тайно доставлена и помещена в одиночную келью Новодевичьего монастыря, в ту, что занимала до этого покойная царица, другая царица, последняя жена Ивана Грозного, инокиня Марфа. В ту же ночь к ней явились Борис с супругой Марией и Семён Годунов.
Царь приказал зажечь побольше свечей, чтобы лучше рассмотреть лицо инокини. Двадцать лет, минувшие с последней их встречи, когда безутешную вдову Ивана с малолетним сыном отправляли в Углич, превратили некогда молодую, полную жизнелюбия, гордую и красивую женщину в согбенную старуху с седыми волосами, выбившимися из-под чёрного платка.
- Что уставился? - злобно спросила Марфа. - Чай, трудно узнать?
Глаза её, когда-то ясно-голубые, а теперь будто выцветшие, вдруг сверкнули с такой ненавистью, что стало ясно: годы и несчастья не сломили внутренней силы её духа. Это почувствовала и царица Мария, прошипевшая:
- У-у, ведьма! И пребывание в доме Божьем тебя не смирило!
Скажи, Марфа, что за два монаха были у тебя зимой?
- Пристав донёс?
- На дыбе любой рассказывает как на духу! - хихикнул Семён Годунов. - Вот он, бедолага, и вспомнил, что приходили к тебе двое оборванцев, вроде как за благословением. О чём чернецы эти с тобой говорили, того он не ведает...
- Многие в монастырь приходили и ко мне также заглядывали, разве кого упомнишь! - упрямо поджала губы Марфа. - Мне не до мирской суеты.
- Буде выкобениваться, - взвизгнула Мария. - А то вон Семён не посмотрит на твой иноческий сан, враз калёным железом пощекочет...
- Меня, царицу?
- Какая ты царица! Сама знаешь, что брак твой незаконный, Церковь его не признала, потому что - седьмой по счёту. Таких жён у Ивана тыщи были! Он сам, своими руками выблядков, что от этих "жён" рождались, душил. Жалко, твоего не успел. Да Господь Бог прибрал!
- Господь Бог? А не по его ли приказу? - сверкнула глазами Марфа, указывая на Бориса.
- Ну, будет, будет! Успокойтесь обе! - осеняя себя крестом, сказал благозвучно царь. - Не время старые счёты сводить. Ты лучше покажи нам, Марфа, нательный крест царевича.
Та испуганно схватилась за ворот рубахи.
- Показывай, не стесняйся, - притворно-ласково продолжил Борис.
- Нету его у меня. Верно, украли антихристы, - пробормотала Марфа, пряча глаза.
Царь властно приподнял за подбородок склонённое лицо инокини и, глядя прямо ей в глаза своими чёрными бездонными зрачками, зловеще произнёс:
- Кто эти антихристы? Уж не те ли два монаха? Как же ты позволила, матушка, драгоценную память о сыне украсть? Может, сама отдала?
- Не помню ничего. Наверное, заколдовали меня. Я как без памяти была, - запричитала Марфа.
- Ладно, пусть так, - согласился Борис. - Тогда опиши, какие они были из себя.
- Один повыше вроде, с таким вислым красным носом, пьяница видать, - неуверенно сказала Марфа.
Борис и Семён Годунов переглянулись:
- Точно он, Гришка Отрепьев.
- Ну, а второй каков?
- Второй - вроде... Нет, не помню. Он как зыркнул на меня, так в глазах потемнело.
- Выжечь тебе глаза надо, чтоб вообще ничего не видела, - вновь зашипела Мария и, схватив горящую свечу, сунула её прямо в лицо Марфе.
Та в ужасе откинулась к стенке, а Борис сильным ударом выбил свечу из рук жены:
- Вот уж истинное отродье Малюты Скуратова! Крови захотелось? Успокойся!
Потом обратился к Марфе тем же зловеще-ласковым тоном:
- Лица, значит, ты не помнишь? Но, может, вспомнишь, что они говорили?
Лицо Марфы озарилось вдруг злорадной усмешкой:
- Говорили. Конечно, говорили. Как не говорить.
- И о чём?
- Говорили, будто царевич, - голос женщины сорвался на крик, - за границей объявился!
Борис в испуге попятился.
- Да, да, царевич за границей, в Литве объявился! - продолжала исступлённо, в истерике кричать Марфа.
Борис поспешно повернулся и направился к выходу, кинув Семёну:
- Пусть отвезут её обратно, да скажи, чтобы охраняли хорошенько.
Вернувшись во дворец, царь отправился в свою опочивальню, однако не ложился, дожидаясь, когда появится Семён Годунов. Встретил его задыхающимся шёпотом:
- Ты что же, "царское ухо", проворонил Гришку Отрепьева? Мы когда приказывали его взять под крепкий присмотр?
Семён упал ниц:
- Грешен, государь, недосмотрел! Ты приказал дьяку Смирнову-Васильеву взять его и отослать в Кириллов монастырь, я думал, что он исполнил...
- Он думал! - буркнул Борис. - А что дьяк говорит?
- Кается у меня в пыточной, что уговорил его дядя Гришки Семён Ефимьев повременить немного, де, Семён поклонится патриарху, чтоб тот попросил тебя простить неразумного. А на следующий день Гришка убёг. И вишь где объявился.
- Бить кнутом дьяка до смерти, - ровным голосом проговорил Борис. - А чтоб не подумали невесть чего, палачу скажешь, что наказан Смирнов-Васильев за то, что взятки брал. Да и за иные прегрешения, коих наверняка тоже не мало, прости Бог его грешную душу!
Марфа и впрямь напророчила: из Польши верные люди сообщили, что появился в имении князя Адама Вишневецкого, лютого недруга России, некий русин, объявивший себя царевичем Димитрием.
Схваченные на южной границе монахи Пимен и Венедикт были привезены в Москву, на двор патриарха Иова. Первый из них, Пимен, показал, что познакомился в Новгороде-Северском с четырьмя монахами, которые сказали, будто все они из Чудова монастыря, - Григорием Отрепьевым, бывшим за вожака, Михаилом Повадиным, Варлаамом Яцким да блаженным чернецом-юношей Леонидом. Пимен, хорошо знавший проходы, проводил чернецов за литовский рубеж, указал безопасную дорогу на Киев. Второй, Венедикт, видел этих людей в Киеве, в Печерском и Никольском монастырях, а также в имении князя Острожского, известного своею крепостью в православной вере. От Острожского чернецы разбрелись в разные стороны. Однако, по слухам, Григорий и Леонид побывали у ариан, изучали их ересь, затем пошли вниз по Днепру, на Запорожскую Сечь, где казаки, как известно, исповедуют арианство.
Почти год о них не было ни слуху ни духу, как вдруг Адам Вишневецкий отписал королю, будто у него объявился царевич Димитрий. Рассказывали также, что царевич зело грамотен, красноречив, отлично знает церковное писание.
- Так и есть, Гришка! - уверенно сказал Иов. - Он и здесь красноречием отличался, не зря у меня секретарствовал, мог даже новые жития святых сочинять. Пёс! Жаль, что ноги отсюда своевременно унёс.
Осторожный Борис, однако, решил проверить, точно ли самозванец - Гришка Отрепьев. В Польшу был срочно направлен его дядя Смирнов-Отрепьев под предлогом представить королю жалобы на пограничные рубежи, а на самом деле постараться увидать самозванца и установить его тождество с Григорием. Миссия эта не удалась: к королю дьяка не допустили, а Лев Сапега, которому посол принёс жалобы на пограничные инциденты, на осторожные расспросы дьяка отнекивался неведением, хотя было доподлинно известно, что самозванец находился в Кракове и даже был принят королём.
То обстоятельство, что Смирнову-Отрепьеву не показали самозванца, уверило Бориса, что это точно Гришка Отрепьев, иначе зачем его скрывать? К королю был срочно направлен Постник Огарёв со следующей грамотой:
"В вашем государстве объявился вор-расстрига, а прежде он был дьяконом в Чудове монастыре и у тамошнего архимандрита в келейниках, из Чудова был взят к патриарху для письма, а когда он был в миру, то отца своего не слушался, впал в ересь, крал, играл в кости, пил, несколько раз убегал от отца своего и наконец постригся в монахи, не отстав от своего прежнего воровства, от чернокнижества и вызывания духов нечистых... Хотя бы тот вор и подлинно был князь Димитрий Угличский, из мёртвых воскресший, то он не от законной, от седьмой жены".
Сигизмунд уклонился от встречи с царским посланцем, однако через советников просил успокоить Бориса, что Димитрий не получает никакой помощи от короля, а те из его подданных, что поддерживают царевича, будут строго наказаны. Этот ответ не успокоил Бориса, тем более что Огарёв привёз странное известие, будто у короля были посланцы от бояр, просившие помочь царевичу и заверявшие, что при переходе границы тот получит от них крепкую поддержку.
Снова ночами не спал Семён Годунов, ища через доносителей изменников. Так, были схвачены Василий Смирнов и Булгаков Меньшой за то, что на пиру пили за здоровье Димитрия. Казни одна за другой лишь усиливали ропот как среди знатных людей, так и среди простонародья. А с царём стали происходить странные вещи: столь щедрый во время нужды и голода, он сейчас, когда в стране установилось благополучие, стал вдруг чрезвычайно скуп: то и дело лично проверял не только свои сокровища, но и запасы продовольствия.