Переговоры с польским посольством подходили к концу. Так и не добившись согласия думы и царя на создание союза двух государств, Сапега принял предложение Власьева о заключении перемирия на двадцать лет. После отсылки Романовых к местам заключения подозрительность русских несколько ослабла, во всяком случае, дворянам посольства и их слугам было дозволено покидать посольский двор для покупки съестного и других товаров, причём не всегда давались и стрельцы для сопровождения.
Ещё во время казни на Ивановской площади канцлеру, оказавшемуся вроде невзначай неподалёку от капитана Маржере, стоявшего в оцеплении, удалось перекинуться с ним несколькими немецкими фразами.
- Жаль толмача, - проговорил Сапега, глядя, как корчится Бельский после каждого резкого рывка железных пальцев Габриеля.
- Я видел его труп, - лаконично ответил Маржере, так же не смотря в сторону канцлера. - Он никого не выдал.
- Будем надеяться. А как теперь нам держать связь с тобой?
- Есть у меня один молодой негоциант. Он постоянно переписывается со своим торговым домом в Голландии, письма переправляет, как правило, через Литву.
- А нет ли у тебя верного человека среди русских? Такого, что не побоится рискнуть головой?
- Буду искать.
- Поспеши, мы скоро покидаем Россию.
Через несколько дней, когда Сапега шествовал в боярскую думу, Маржере, отталкивая от канцлера нищих, число которых за последнее время заметно увеличилось, ловко сунул ему записку. В ней сообщалось, что капитан встретил монаха Чудова монастыря, что находится в Кремле, Григория Отрепьева, которого знал ранее по его службе секретарём у Фёдора Романова. Во время штурма подворья Романовых капитан спас его от гибели, поэтому Отрепьев ему предан. Почти год Отрепьев скрывался по монастырям, приняв иноческий сан. Теперь вернулся в Москву и с помощью родственников добился поста секретаря у самого патриарха Иова. Ненавидит Бориса, алчен до золота, мечтает найти пристанище в Польше.
Идя на вечерние переговоры, Сапега случайно уронил платок возле сапог капитана. Тот проворно нагнулся, возвратил платок, принятый с благодарностью, оставив у себя клочок бумаги. В нём значилось:
"Сообщи монаху, что к нему на днях придут. Если выполнит всё, что ему скажут, получит поместье в Литве и сто золотых дукатов".
Накануне отъезда, когда сборы были закончены и поляки устроили весёлую пирушку, щедро угощая стрельцов-охранников, Сапега позвал к себе молодого слугу-чтеца.
- Ну, Сынок, настала пора нам прощаться. Вот монашеское одеяние. Когда совсем стемнеет, тайно переберёшься через забор там, где стоят телеги. Я думаю, что сделать это нетрудно, охрана к тому времени будет пьяна. Пойдёшь в Чудов монастырь. Найдёшь там Григория Отрепьева. Скажешь, что прислал тебя канцлер и что он должен выполнять твои приказы.
- Мои приказы? А какие, позволительно узнать? - оживился молодой слуга.
- Приказ такой - провести тебя к инокине Марфе, матери угличского царевича. Отрепьеву скажешь, что ты и есть тот самый царевич.
- Но я другой царевич!
- Русские верят, что царевич остался жив, а тебя никто не знает. Соображаешь? Какая тебе разница, чей ты сын, главное, чтобы стал русским царём. А там разберёмся.
- Хорошо. Я найду инокиню Марфу. А дальше что?
- Оставшись с ней наедине, расскажешь ей о своём происхождении, как на исповеди. Поклянёшься, что отомстишь Борису за её сына и, когда воцаришься, окружишь её и её братьев величайшим почётом. За это проси царский нательный крест, который она сняла с убиенного сына и тайно хранит. Будет у тебя крест - будешь государем на Руси, а там, глядишь, и Польши.
- Я сделаю это! - пылко пообещал царевич, ударяя себя в грудь.
- Потом вернёшься в Литву, будем вместе ждать смерти Бориса, уверен, что недолго. Когда коронуют Фёдора, будет много обиженных бояр. Все они встанут под твои знамёна. Вот тогда и ударим! Думаю, что не только знатные бояре, но и холопы - все поддержат тебя. С нами Бог!
Царевич в нетерпении вскочил, схватив монашескую рясу.
- Но будь осторожен, Сынок. Везде соглядатаи Бориса. Боже упаси рассказывать что-то о себе! Будете возвращаться в Польшу через южные границы. На Украйне проскочить легче, чем на западе. Здесь, ты видел, посты на каждом шагу. Ну, с Богом, царевич Димитрий!
...Отрепьев встретил молодого монаха дружелюбно, как долгожданного гостя, увёл к себе в келью и, заперев дверь, достал из потаённого угла объёмистую бутыль с вином.
- Давай выпьем за дружбу.
У молодого монашка округлились глаза.
- В монастыре вино? Это уже не можно!
- В нашем Чудовом монастыре - всё можно. Монахи умудряются даже баб проводить, - рассмеялся Отрепьев. - А уж тем более мне, секретарю самого патриарха!
Новые знакомцы выпили, разговор пошёл живее.
- Слушай, а ты не поляк? - неожиданно спросил Григорий.
- Русский, православный! - ответил Димитрий.
- Говоришь как-то странно. Вроде бы и по-русски, и в то же время, как иностранец, слова расставляешь.
- Я долго жил в Волыни, с раннего детства.
- Что так?
- Спасался от лихих людей.
- От каких таких "лихих"?
Димитрий перешёл на шёпот:
- От псов государевых...
Григорий с понимающим участием взглянул на гостя:
- Мне тоже от них пришлось побегать. Но почему спасаться с ранних лет? В чём можно провиниться, будучи несмышлёным ребёнком?
- Моя вина - в моём рождении.
- Не понял, что-то уж больно загадочно говоришь! Нельзя ли пояснее?
- Сие есть великая тайна! - не без напыщенности, подняв указательный палец к сводчатому потолку, заявил гость.
Григорий принял обиженный вид:
- Меж друзьями не может быть никаких тайн. И как я буду выполнять приказ канцлера, если от меня что-то скрывают?
- Добро, я скажу, - для виду помешкав, сказал гость.
Он встал, подошёл к двери, опасливо прислушался, нет ли кого за нею, вернулся, сел вплотную к Отрепьеву и на ухо жарко выдохнул:
- Я - царевич Угличский.
Отрепьев с недоверием отодвинулся от Димитрия:
- Слыхали, слыхали. Бог подаст!
- Клянусь всеми святыми, я царевич!
- Как же - тебя похоронили?
- Не меня, другого мальчика. Меня спас лекарь-немчин, раненного. Унёс к себе, а затем тайно уплыл со мной на лодке в потаённое место, а потом, когда я поправился, уехали с ним к Литве. Там я и жил все эти годы, под рукой князя Курбского, а последний год у канцлера был в читчиках.
- Складно сказываешь, - уже смягчившись, сказал Григорий. - Ну, а зачем в Россию вернулся? Неужели головы своей не жалко?
- Дело есть, - ответил Димитрий. - За тем делом и ты понадобился...
- Ну, говори же!
- Нужно мою матушку разыскать. Прячет её Борис где-то в дальнем монастыре. Видать, боится.
- Чего?
- Что я её разыщу, чтобы благословение принять...
- Благословение?
- Да, на подвиг ратный за царскую корону, что злодей похитил!
- А как ты себе мыслишь бой с царём затеять? На поединок вызовешь? - скептически усмехнулся Григорий.
- Не смейся! Подниму всех обиженных на Бориса! Соберу войско в Москве!
- Надо обязательно казаков с Украйны позвать! - загорелся Отрепьев. - Воины хоть куда, и на Бориску злы!
- Конечно, и казаков пригласим.
- Ну, что ж, я с тобою до конца! - воскликнул Отрепьев. - Как станешь царём, сделаешь меня боярином!
- Будешь моим канцлером! - торжественно заявил Димитрий.
- Ух ты! - восхитился Григорий. - За это давай ещё выпьем!
- Не много ли будет? - засомневался Димитрий. - Нам надо ясные головы иметь.
- А у меня, сколько ни пью, всегда ясная голова! Кого хоть за столом перепью! - хвастливо заявил Отрепьев.
Действительно, опрокинув кубок, он остался внешне таким, как был. Утерев рукавом рот, критически осмотрел одежду Димитрия.
- В такой рясе тебе показываться нельзя, - заявил он деловито. - Новая, необношенная. Начнутся расспросы - где купил, на какие шиши?
Григорий полез в свой рундучок, выбросил оттуда грязную, порванную рясу.
- Вот надевай. Будет как раз! Сейчас пойдём в ночлежку, поживёшь несколько дней там, пока я буду разузнавать, где находится инокиня Марфа. Будешь помалкивать. Я скажу, что ты блаженный и ничего не помнишь. Назовём тебя... Леонидом. Из какого ты монастыря, то неведомо, просто ходишь по храмам, молишься. Понял?
Сторожевые стрелецкие посты, гревшиеся кострами у рогаток на крестцах, беспрекословно пропускали двух иноков. У Покровских ворот нашли покосившуюся избушку, служившую пристанищем для бродячей братии. Здесь Григорий встретил знакомого, полного монаха в почти сопревшей рясе, с железными веригами на груди.
- Варлаам!
- Гриня! - растроганно воскликнул старик и полез целоваться, обильно распространяя запах хмельного. - Совсем забыл меня, как пристроился в тёплое местечко. Как мы с тобой по монастырям хаживали!
Отрепьев расцеловался со старцем без всякой брезгливости.
- А это кто?
- Инок Леонид! - ответил Григорий. - Он блаженный, совсем почти не говорит. Ты уж присмотри за ним, пока я его куда-нибудь в монастырь не пристрою. Я отблагодарю!
И Григорий потряс бутылью, ловко извлечённой из-под рясы.
- Разве я обижу блаженного! - воскликнул обрадованный Варлаам. - Будь спокоен, обихожу, как сына родного!