- Я вам не черт, - обиделся Авросимов. - Вы, сударь, шли бы спать…
И тут глаза у поручика потухли, тело расслабилось, он приткнулся на шубах и блаженно улыбнулся.
Авросимов кинулся подальше от этого происшествия и заглянул в одну из комнат. Какой-то штатский с оттопыренными красными ушами стоял на коленях, молитвенно сложив руки, перед молодой дамой, которой Авросимов еще не видал.
Наш герой поспешил затворить дверь.
- Дельфиния, - слабо позвал он, спотыкаясь во мраке о какие-то тела и предметы, - Дельфиния… Душечка, откликнись!.. Дельфиния…
И тут словно чудо произошло. Распахнулась темная дверь, и, лениво потягиваясь, зевая и стараясь прибрать поаккуратнее свои черные волосы, прекрасная Дельфиния выплыла в прихожую под желтый свет единственной свечи.
- Ах, - лениво произнесла она, увидев Авросимова, - Ванюша, рыбонька, вы ли это?
- Дельфиния, - сказал наш герой, воспрянув, - я обыскался вас… А вы все спите?
Они, спотыкаясь, пробирались по прихожей навстречу хохоту, визгу и треску поленьев в камине и наконец вошли в залу, где от синего трубочного дыма лица были почти не видны и аромат вина и колбасы и тел, почти осязаемый, витал меж ними. И сквозь эту плотную завесу наш герой, счастливый от того, что Дельфиния рядом с ним, увидел своих случайных сотоварищей, предающихся веселью, словно в мире уже ничего не было, кроме этого флигеля во дворе.
- Ах, и Милодорочка уже здесь! - воскликнула Дельфиния радостно и кивнула на молодую даму в белых чулках, которая, заливисто хохоча, брызгала вином в Бутурлина, пытавшегося чмокнуть ее в щечку.
- Какие у вас всё имена удивительные, - восхитился Авросимов, готовый восхищаться всем.
- Чего ж удивительного, - сказала Дельфиния. - Как у нимфов настоящих… Вы бы мне, Ванечка, кавалер мой алмазный, вина бы принесли, - и плюхнулась на ковер.
Авросимов стремительно кинулся выполнять ее желание, чувствуя, как снова нарастает в нем возбуждение, как руки дрожат, словно в лихорадке. Он схватил целую бутыль и бокалы, и потащил к Дельфиний, и уселся рядом.
- Ах, неучтиво-то как, - засмеялась она. - Кавалер-то стоя должен даме наливать…
Авросимов выпил свой бокал лихо, по-гусарски, отшвырнул его и наклонился поцеловать ручку Дельфиний. Она уже протягивала ее, белую, с короткими пальцами, с синей жилкой, похожей на крестик, мягкую, пахнущую негой…
- Вы прямо как влюблены в меня, - засмеялась Дельфиния.
В голове у Авросимова был сумбур от хмеля, любви и полумрака.
- Целую вас в ваши рыжие кудри! - снова засмеялась шалунья и поцеловала, от чего он совсем возгорелся и обхватил ее поудобнее, словно намеревался остаться так навеки.
- Я люблю вас, - прошептал он, сжимая ее все крепче, - едемте ко мне в деревню… к матушке… венчаться… У меня - двести душ!..
И тут она стала вырываться, и, несмотря на немалую силу и невменяемость нашего героя, это ей удалось, хотя, оттолкнув его, она являла собой зрелище жалкое в помятом платье и с растрепанными волосами и, оставив его на ковре, пошла прочь к дивану, где сидела Милодора с бокалом в руке.
- Дель… фи…ния… - позвал он едва слышно, но напрасно.
Милодора хохотала, слушая рассказ подруги.
- Что это с вами? - сказал Бутурлин, подойдя к Авросимову. - Разве это в правилах? Она на вас серчает за насмешку…
- Да какая же насмешка? - едва не плача, вопросил наш герой. - Я по чести… Вот крест святой…
- Да бросьте вы, ей-богу, - рассмеялся Бутурлин. - Зачем же надсмехаться? У нас это не принято… Она ведь и так пойдет… Чудак вы, право.
За карточным столом разгорался спор, даже стекло зазвенело и черные лохматые тени заметались по стенам, и наш герой вдруг почувствовал, что сознание снова возвращается к нему. И тогда его поманило в деревенскую тишину, в покой первозданный, к печеньям, соленьям, где все как говорится, так и пишется, и уже стремительный взлет не казался чудесным таким и не грел, а, напротив, виделся как испытание и искушение судьбы, и он сказал Бутурлину, располагавшему к откровенности:
- Ах, скорее бы уж это кончилось!.. Чего тянуть?
Бутурлин тотчас понял, что имеет в виду наш герой.
- Да вы все это к сердцу-то не кладите, - сказал он. - Я вот тоже смотрю, как они друг друга, к примеру, терзают, то есть меня воротить начинает… Но я мимо смотрю, в окно, на снег; думаю, как там вечером нынче…
И Авросимов тоже понял, что имеет в виду Бутурлин, о чем он говорит.
- Никто ничего об другом не думает, - сказал Бутурлин, усмехаясь грустно, - каждый думает об себе…
"Никто, нигде, никого, никогда…" - с ужасом вспомнил Авросимов и тайно перекрестился.
- А государь? - шепотом спросил он.
- А что государь? - шепотом же ответствовал Бутурлин. - Каждый живет как может… Я так, а государь - этак…
- Да как вы можете такое? - поразился Авросимов.
- Ах, какой вы… - засмеялся Бутурлин. - Вот мы эскадроном в тот день на Московский полк скакали, нестройно так… сблизились, я крикнул Бестужеву: "Не вели солдатам своим стрелять. Мы вас только постращаем немножко!.." Ну зачем бы я его рубить стал?
- А коли узнали бы! А коли велели бы… рубить?! - захлебнулся Авросимов.
- Ну рубил бы, - пожал плечами Бутурлин. - Сказал бы ему: "Прости, брат" и рубил бы. Да и он бы меня не помиловал, право… А тут обошлось, а вы по неопытности очень это всерьез принимаете…
- На государя руку подняли! - крикнул Авросимов.
- А государь-то что, Бог? - захохотал Бутурлин. - Он ведь тоже о двух ногах, об одной голове… Да вы успокойтесь, мы его в обиду не дадим… захохотал пуще. - Прелестный у нас с вами спор вышел!
- Какие уж тут шутки, сударь, - с трудом смеясь, проговорил Авросимов. Не пойму я вас, однако.
Тут Бутурлин, желая рассеять неприятное впечатление, произведенное на нашего героя его словами, поманил Милодору, и она тотчас опустилась на ковер возле них. Авросимов глянул было: где же Дельфиния? Но ее снова не было в зале. Милодора обняла его за плечи, шепнула ему:
- Ах вы, рыженький шалун, а Милодора вам уж и не люба?
- Господа, - крикнул Бутурлин. - Пьем за Милодору!
- А вот они меня любят, - шептала меж тем Милодора нашему герою, кивая на Бутурлина, - а вы так совсем нет… Нет, чтобы на руки меня поднять… Можете?
- Могу, - сказал Авросимов и, обхватив ее поудобнее, поднял с пола.
- Ура! - крикнул Бутурлин, расплескивая вино.
А чудесные превращения тем не менее продолжались. Казалось, будто из табачного тумана сами по себе возникают призрачные картины, чтобы тревожить нашего героя. Не успел он опустить Милодору на ковер и смахнуть капельки пота со своего лба, не успела она, изнемогшая от визга, глотнуть прохладного кислого вина (а ведь это, заметьте, на виду у Авросимова), как тотчас все смешалось, затуманилось, а когда проявилось, то никакой Милодоры не было и в помине, Бутурлин резко вистовал в дальнем углу, словно никогда и не вставал из-за карт, а на ковре возлежала, подложив руки под голову, та самая молодая дама, которую Авросимов помогал вытягивать из сугроба. Голубое платье ее раскинулось и казалось на темном ковре лесным озерцом. Она лежала и разглядывала нашего героя неподвижными серыми глазами.
- Господи, - прошептал Авросимов, - эту-то еще как зовут?
- Мерсинда, - тотчас отозвалась дама и капризно пожаловалась: - Меня в вине утопить хотели… Нахлестали в лохань вина…
- Мерсинда, - сказал он, уже ничему не дивясь, - а где же Милодора? Кого я на руках держал?
Но она смотрела на него неотрывно и молчала.
- Мерсинда, - продолжал наш герой, - неужто вас, в вашем платье, в лохань окунали?
- Вот горе мое, - засмеялась Мерсинда на эти слова, - вот горе мое… Да как же в платье, когда я голая была! - И в глазах ее вдруг промелькнул живой интерес к стоящему над ней молодому человеку, чьего имени она не знала.
Голос у нее был хрипловатый, улыбка яркая, подобная цветку. Авросимов опустился рядом с ней на ковер и услышал, как она сказала, словно и не ему, а самой себе.
- Весна придет, почки раскроются. А меня, нимфу молодую чудесную, повезут на белой колеснице по дороге столбовой… А вы грустите чего-то, да?
- Почему же это, прекрасная Мерсинда, - спросил наш герой, - ваши подружки отказывают мне в любви, когда другим все позволяют? Вот и вас другие даже в лохань окунали - и ничего.
- А потому, - ответствовала Мерсинда, - что на это комнаты имеются, где никто вас не видит… А в зале можно ручки целовать да комплименты говорить да смеяться.
В это время в залу вошел гренадерский поручик, красивый и трезвый.
- Вот он, соблазнитель мой, - засмеялась Мерсинда с томностью. - А уж силен, силен!
- Да я его одной рукой свалил, - сказал Авросимов.
- Силен, спасу нет… Он меня на руки взял и в лохань… - она засмеялась. - Всю прямо в калачик свернул…
- Да я ж его запросто свалил, - сказал Авросимов.
- Силищи у него ужас, спаси Христос! - сказала она, вспоминая.
- А я сильнее, - сказал Авросимов. - Хотите, я вас к потолку подниму? - И он напряг мышцы, готовясь по первому ее знаку совершить геройство.
- Вот он, силач мой, - засмеялась Мерсинда, не обращая внимания на нашего героя. - Ох и силен!
Авросимов почувствовал, что не может теперь отступиться, не может, что готов схватить ее в охапку и бежать с ней в комнаты, ото всех подальше, но трезвое ее наставление уже руководило им, и он сказал, надеясь:
- Пойдемте со мной, прекрасная Мерсинда… Я вас в лохани топить не буду.
- Пойдемте уж, - согласилась она, словно только и ждала его предложения, и поднялась с ковра.