Вот уж кто немало повидал и многое знал! Как начал с Аустерлица, так в Париже и закончил, всюду следуя за российским императором, Илья даже на Венском конгрессе побывал, всякой музыки там наслушался, а все эти Берлины, Дрездены, Варшавы…
- Да ну их, - отмахивался Илья. - У нас завсегда лучше, а у них тамотко даже клюквы не допросишься. Спросил я как-то в Париже, так там меня французы даже не понимали…
Сыновей он лупил смертным боем - вожжами, чтобы себя не забывали, а дочек никогда не трогал, даже ушей им не рвал.
- Потому как сыночкам надоть ишо в университетах разные науки постигать, а дочкам всего-то и дела что замуж выйти… Тут и подумаешь, что ихние задницы дороже наших!
Слава об Илье Байкове расходилась по всей стране как о человеке добром, который бедным или обиженным никогда в помощи не откажет. Ходоки до царя с прошениями и жалобами на чиновников являлись в Петербург, питая сладчайшие иллюзии, что царю-батюшке только вручи в руки бумагу - и все исправится. Но дошлые люди в столице высмеивали их наивную тщету:
- Дурни! Да кто ж вас до царя пустит? Ежели хошь, чтобы твое дело прямо в руках царя очутилось, так ступай к его лейб-кучеру Илье Байкову - этот мужик кажинный день царя катает.
Просители со "слезницами" шли к Байкову, умоляя вручить их в руки самому императору. Байков никогда не отказывался, но скоро Александру I это все надоело, и он запретил Илье передавать жалобы:
- Существует же у меня комитет для принятия прошений, так ты у себя дома свой комитет завел… Оставь это!
А люди все шли и шли к Байкову, как не помочь им?
Илья Иванович был мужик сообразительный.
- Ты вот что! - поучал он просителя. - Завтрева от Конюшенного моста не отлучайся, хоть ночуй там, а когда увидишь, что я везу императора, ты уж тут не теряйся…
На другой день, провозя Александра I мимо моста, Илья сдерживал лошадей, нарочито ругаясь:
- Эх-ма, опять шлея под хвост пристяжной попала…
Пока он наводил порядок в упряжи (или, точнее, делал вид, что наводит), проситель выбегал из-за угла и, бухнувшись на колени, уже тянул к императору свое прошение.
Александр I, конечно, разгадал эти уловки:
- Илья! Узнаю твои штуки.
- Какие штуки? - удивлялся Байков, лейб-кучер. - Рази ж я виноват, ежели шлея под хвост левой кобыле попала?
- То шлея у тебя, то постромки… гони дальше!
- Куда гнать-то, Ваше Императорское Величество?
- Да к Марье Антоновне… будто сам не знаешь…
Знаменитое наводнение в Петербурге 1824 года сделало царя мрачным, озабоченным, он как-то признался:
- Ну, Илья, пожил. Скоро и конец…
Рожденный в год великого петербургского потопа, в 1777 году, он верил, что второе наводнение предвещает ему близкую кончину. Вскоре он велел готовить лошадей к очень дальней дороге - в Таганрог. Когда же отъехали малость от Петербурга, царь велел Илье остановить лошадей и долго-долго взирал на оставленную столицу, словно прощался с нею, а приехав в Таганрог, он и скончался…
Илье Байкову выпало везти его прах обратно. На последний проезд от Москвы до столицы был приготовлен траурный катафалк, а князь Юсупов стал кричать на Байкова:
- Слезай, уже отъездился! У нас в Москве свой кучер приготовлен, а ты с бородой своей - будто раскольник.
- Так что мне, князь, бриться? - отругивался Илья. - Никуда я не слезу. Возил с бородой, отвезу с бородой и до могилы.
Московский губернатор князь Дмитрий Голицын сказал:
- Да оставьте вы его бороду! Нашли время торговаться…
В толпе провожавших москвичей был и Булгаков:
- Ах, Илья, Илья! - сказал он. - Что-то поседел ты, состарился… Понимаю - нелегко на дрогах сидеть.
- Спасибо, что пожалел, Александр Яковлевич, - ответил Байков. - Вот довезу до Питера, а там… отъездился!
Это правда. Николай I, вступив на престол, одарил Байкова бархатным кафтаном с золотым шитьем, но завел себе другого лейб-кучера. Илья Иванович, окруженный большим семейством, умер весной 1838 года и был погребен на Волковом кладбище. Памятная колонна, поставленная над его могилой, еще в начале нашего века была уже близка к разрушению…
Двое из одной деревни закончили свой жизненный путь.
Мне осталось сказать последнее. Самое последнее… Потомство лейб-кучера Ильи Байкова, люди грамотные и добрые, получили очень хорошее образование, среди его сыновей можно было встретить видных чиновников, живописцев и офицеров.
Сыновья же Лукина благодаря стараниям Ильи Байкова были пристроены в Пажеский корпус, из которого вышли офицерами. Нам больше известен его сын Константин, причастный к движению декабристов; награжденный золотым оружием за храбрость, он скончался от ран в 1881 году. Другой сын Лукина - Николай, он рано вышел в отставку, удачно женился в Москве на богатой девушке Леночке Скуратовой, о них можно прочесть много интересного в мемуарах Екатерины Сабанеевой.
Перед войной в Ленинграде был достаточно известен спортсмен Николай Александрович Лукин, прямой потомок "русского Геркулеса". Он стал чемпионом России еще до революции, а в советское время работал инженером на заводах, но часто выступал в цирке, поднимая огромные тяжести, заодно участвовал и в чемпионатах по классической борьбе.
Умер он от голода во время ленинградской блокады.
"Ошибка" доктора Боткина
Все было спокойно, и ничто не предвещало беды…
Пять приемных дней в неделю - это, конечно, многовато для каждого врача, а тем более для такого, каким был маститый клиницист Сергей Петрович Боткин. Возвращаясь по вечерам со службы, уже достаточно утомленный, он с трудом протискивался в свою квартиру через плотную очередь жаждущих от него исцеления, а бывали и такие дни, когда очередь больных начиналась на лестнице.
- Позвольте пройти, - вежливо говорил Боткин. - Не сомневайтесь, приму всех, но прежде пообедаю и выкурю сигару.
Иногда до полуночи принимал больных, после чего приникал к возлюбленной виолончели, уверовав, что музыка лучше любой ванны снимает мозговую усталость. Редкий день Боткина выдавался свободным; трамваев тогда не было, конка далее Литейного моста не ходила, петербуржцы довольствовались прогулками в Летнем саду, где сверкал иллюминацией ресторан Балашова, а с Невы веяло прохладой.
- Катя, - сказал однажды Боткин жене, гуляя с ней по аллеям и ежеминутно раскланиваясь со знакомыми или совсем незнакомыми, которые издали снимали перед ним котелки, - помнишь ли, дорогая, что я не так давно говорил тебе о Реште?
- Да, это город в Персии, но к чему ты Решт вспомнил?
- Я получил на днях странное письмо…
- Неужели из Решта?
- Нет, от городского головы волжского Царицына некоего господина Мельникова, который бьет тревогу, ибо с низовий Волги приходят слухи о том, что в станице Ветлянской умирают люди… похоже, что от чумы.
Боткин был женат вторым браком на княжне Оболенской, для нее он был тоже вторым мужем; некрасивая, но умная женщина в очках, похожая на курсистку, она многое понимала в заботах мужа-врача, но сейчас понимать его не хотела:
- Чума? В конце века науки и прогресса? Верить ли?
- Верить надо, - отвечал он подавленно. - Чума не признает ни времени, ни пространства, а ее пути остаются для нас, грешных, неисповедимы, как и пути Господни…
Сергей Петрович был слишком известен, по этой причине двери любых кабинетов были перед ним широко распахнуты, и в один из дней осени 1878 года врач потревожил покой министра внутренних дел Макова, спросив его:
- Лев Саввич, известно ли вам, что творится в Ветлянке?
Маков покраснел, ибо не знал, где такая Ветлянка, но, поборов смущение, он сделал вид, что извещен достаточно. На всякий случай Боткин вложил в него ничтожную долю правды, которой хватило с избытком, чтобы министр схватился за голову.
- Только прошу вас, никому не говорите, - взмолился он. - Ведь если в этой обнаглевшей Европе узнают, что у нас все уже есть и даже чумою обзавелись, так бедную Россию опять будут обливать помоями, а нас, великороссов, будут величать "дикими азиатами"…
1878 год близился к своему ужасному завершению.
Астраханская губерния - край необъятный, издавна славный тем, что кормил вкусной рыбкой всю мать-Россию; тут в гигантских чанах с рассолом тузлука солилась рыбка большая и маленькая, волжская или каспийская, тут существовал обильный промысел тюленьего боя, а гужбанье с пристани, грузчики-тяжеловесы, угрожали миллионерам-рыботорговцам такими словами:
- Ты, найденыш, ежели и дале нас одною паюсной икрой кормить станешь, так мы тебе, вот те крест святой, такую стачку устроим, что не возрадуешься… Вари кашу!
Губернией управлял Николай Биппен, который (по мнению служившего при нем чиновника Н. Г. Вучетича) "был крайне осторожен, робок и мнителен, его всегда смущало опасение - как на то или иное его действие посмотрят в Петербурге?..". Узнав о непонятной смертности в Ветлянке, он хотел было вмешаться, но тут атаман Астраханского казачьего войска грудью встал на защиту станицы:
- Неча! Тамотко сидит мой бравый полковник Плеханов, не чета всем вам, ён и без вас знает, когда кому и как помирать… Ветлянка - это наше казачье владение!
А рыботорговцы устроили гвалт в приемной губернатора:
- Да нету там никакой чумы! Это тилигенты в очках придумали, чтобы им за чуму от академий разных премий надавали побольше… Ведь ежели рыбку-то не вывозить куды на прожор, так она загниет в тузлуке, мы же мильёны потеряем… сами сдохнем. Таки дела!
Правитель губернской канцелярии, пылкий грузин Давид Чичинадзе, оказался дальновиднее всех, он вызвал двух городских врачей - М. Л. Морозова и Григорьева, сказал им, смеясь: