Всего за 174.9 руб. Купить полную версию
Потемкин взял нефир, выдувая из него хриплое звучание.
– Не надо, – сказал он. – Лучше мы их покормим, дадим выспаться. А потом в Петербург поедут и пущай наши гудошники поучатся, как надо играть, чтобы кровь стыла в жилах от ужаса, чтобы от музыки шалел человек, не страшась ни смерти, ни черта лысого, ни ведьмы стриженой...
По-хозяйски князь заглянул и в другую телегу, приподняв кошмы, и на него вдруг глянуло страшное, сплошь изрубленное лицо турецкого офицера.
– Ну и рожа! – сказал Потемкин. – Что с ним?
– Да вот, взяли, – пояснил Платов. – Рубился лихо. Мы его тоже не жалели. Думали, живьем не довезти – сдохнет...
Потемкин велел отвезти пленного в госпиталь:
– И накажите хирургам, чтобы вылечили. Ежели не поставят этого злодея на ноги, так я всех лекарей с ног на головы переставлю... Они меня знают, что шутить не люблю!
Вернулся в спальню, обвешанную персидскими коврами, завалился на тахту, обтянутую алым лионским бархатом. Думал.
– Жаль Хассана, жаль, что не успели помириться...
* * *
Опять Эйюб, опять звуки лютни в руках Эсмэ...
Известие о внезапной кончине Хассана было огорчительно для Селима III, и султан – как и Потемкин! – тоже подозревал отравление визиря, говоря сестре:
– Тут не обошлось без алмаза, растертого в мелкую пыль, которая умерщвляет человека, не оставляя следов от яда...
Между тем переговоры на Дунае прервались, и Селим был горестно удручен. Турецкие султаны во всех затруднительных случаях привыкли советоваться с послами Франции, и сейчас султан тоже возымел желание видеть Шуазеля-Гуфье.
– Кучук-Гуссейн не спешит выйти в море, откровенно боясь, что его кораблям не справиться с эскадрой Ушак-паши... Что вы, посол, могли бы мне сейчас посоветовать?
Шуазель-Гуфье от советов явно воздерживался.
– Времена изменились! – уклончиво отвечал он. – Сейчас я лишь несчастный заложник взбунтовавшейся черни Парижа. Одно мое неосторожное слово, сказанное у вашего Порога Счастья, и моя бедная жена, оставшаяся во Франции, будет заточена в тюрьме Бисетра. В таких условиях я могу повторить лишь сказанное ранее: ищите мира с Россией, пока ее штыки сверкают на Дунае, и мы еще не видим их под стенами вашего Сераля.
– Может, вернетесь во Францию? – намекнул Селим.
– Я... боюсь, – честно сознался аристократ.
Смерть Хассана казалась дурным предзнаменованием. Лишенный советов от имени Франции, Селим III был вынужден внимать послам Англии и Пруссии, которые в один голос убеждали султана в том, что войну на Дунае следует продолжать, при этом англичанин обещал поддержку Сити, а пруссак говорил, что в Пруссии все готово для нападения на Россию:
– Шведский король и поляки поддержат наши благие намерения, чтобы загнать русских обратно – до гор Рифейских, до лесов Сибири, а вы, великолепный султан, вернете себе Крым, чтобы из тиши Бахчисарая грозить набегами Украине...
Голубой грунт потолка был украшен золотым небосводом, в стрельчатых окнах сияло солнце, отчего в арабесках вспыхивали причудливые картины, возбуждающие фантазию. Эйюбский дворец высился невдалеке от Сладких Вод столицы, и оттуда, со стороны ручьев Кяятхане, звучала музыка, но это была не воинственная музыка победителей-османлисов, а сладкоречивая музыка покоренных ими эллинов. В чередовании свирелей и лир игрался "хасапикос" – танец мясников, в котором угадывались мотивы давно погребенной Византии... Селим, натура художественная, невольно заслушался.
– Благодарю вас, – отвечал он послам. – Спешу обрадовать ваши кабинеты: я распорядился, чтобы алжирские и тунисские беи, подвластные моему Сералю, прекратили заниматься разбоем, их корабли уже плывут сюда, чтобы под флагом Кучука решить исход войны на Черном море.
– В этом случае, – поклонился британский посол, – лондонское Сити не оставит вас своим доброжелательным вниманием.
– Браво, браво! – воскликнул пруссак...
Но случилось то, чего на берегах Босфора не ожидали: шведский король первым из коалиции понял, что в Петербурге ему не бывать, и в августе 1790 года Россия – опять-таки победоносная! – принудила Швецию к миру. Антирусская коалиция потерпела крах, и в банках Сити мешки с золотом остались целы. Здесь уместно напомнить, что адмирал Горацио Нельсон не был еще знаменит и, залечивая тяжелую форму дизентерии, он пребывал на берегу в унизительном забвении, получая лишь половину жалованья, ибо своим отвратным характером и завистью к подчиненным немало испортил свою карьеру...
Селима III навестили дряхлые евнухи:
– Гаремные жены изнылись от тоски и даже стали роптать, отчего столь великий султан не навещает их для услаждения?
– Скажите им, – отвечал султан озлобленно, – чтобы забыли обо мне, пока я не развяжусь с русскими на Дунае...
Селиму было сейчас не до жен, а ропчущих всегда можно зашить в мешок и окунуть в ночные воды Босфора, – нет, теперь совсем иное занимало султана. Неожиданный мир между Россией и Швецией расстроил его планы, но в эти же дни Селима утешило известие из габсбургской Вены: Австрия соглашалась на сепаратный мир с Турцией, она выходила из войны, отдавая туркам сербский Белград – эти главные ворота в Европу, откуда турки много столетий подряд грозили Габсбургам; теперь эти дунайские "ворота" снова были в руках Турции...
Русский посол еще томился в темнице Едикуля!
Но в Константинополе, после заключения мира с Веною, вскоре появился австрийский консул. Нигде так не испугались французской революции, как в Вене, и потому консул сразу стал жаловаться на безобразное поведение французской колонии в Константинополе. Селим III, конечно, его не принял, считая Австрию "побежденной", и потому консул высказал свои обиды реис-эфенди Ахмету-Атифу.
– Накажи, Аллах, этих сумасбродных французов! – вопил консул. – Если вы не решаетесь снять им головы, так заставьте их снять со своих шляп хотя бы революционные кокарды, которые нам, австрийцам, противно видеть. Наконец, эти лавочники посадили "дерево свободы" и теперь, напившись вина, они отплясывают вокруг него свою бесстыжую "карманьолу", дергаясь членами в судорогах, словно стали припадочными...
Реис-эфенди дал консулу выговориться.
– Ах, дружище! – отвечал он с усмешкой. – Не забывайте, что Оттоманская империя – государство не христианское, и нам, мусульманам, безразлично, каковы поводы для безумия ваших единоверцев. Если франкам захотелось посадить "дерево свободы", так пускай сажают, лишь бы не забывали иногда поливать его. Да и что толку с этих значков на шляпах? Если франки завтра будут таскать на головах корзины для собирания винограда, так мы, османы, даже не станем их спрашивать, зачем им это нужно? Пусть поют и пляшут что хотят, а вы не утруждайте себя и меня подобными глупостями...
Ахмет-Атиф был пьяница, о чем Селим был извещен, но, сам любивший выпить, султан просил рейса выпивать не более ста драхм (одна аптекарская драхма составляла меру около четырех граммов). Выпроводив венского консула, реис-эфенди стал отмерять драхмы, словно аптекарь капли спасительного бальзама, но, чтобы вино получилось крепче, он растворил в нем комок едкой извести. Выпив, он сказал драгоманам:
– Это у франков рухнула королевская Бастилия, зато вечен и нерушим наш твердокаменный Измаил...